И лежал, и давился слезами... Он всегда угадывал, о чем думает эта сумасшедшая... и никогда не понимал свою красавицу с застывшей красотой на ангельском сонном личике...

Кто скажет нам, что есть любовь? И почему слишком поздно начинаешь понимать истинную цену жизненных ошибок?

К тебе приехала вспомнить твою юность, твою талантливость отважная, великолепная женщина, а ты... стал что-то просчитывать, искать подвох... стал таким же, как твоя жена... безнадежно ленивым душою... ты заразился от нее... ты уже неизлечим...

Конечно же, Нину Петрищеву искать тебе не нужно. Ты ничтожество. Ты даже себя не помнишь. Она тебя не ждет. Ничего не вернуть.

А может быть, можно вернуть?.. Может быть, можно, можно?..

«Надо подумать... подумать...»

Кирсанов сбросил пиджак, надел тренировочные брюки, в какие обычно переодевался для удобства в гостиницах, вновь обул ботинки (жаль, нет кедов) и выбежал в ночной чужой город...

Он медленно несся по кривым улочкам, плохо разбирая дорогу при свете редких фонарей, мимо мерцающих в сумраке старых церквушек с золотыми куполами, над гигантских зеркалом великого сибирского озера... и ему казалось, что вот-вот его догонит быстроногая девушка, дыхания которой почти не слышно, и толкнет в мокрую спину и передаст эстафетную палочку — обычную деревянную палочку, окрашенную масляной краской в два цвета — в синие и красные колечки...

Засвистел милиционер.

«Догоняй, мне всё равно...»