Шрифт:
Она несмело улыбнулась, он ощутил, что не боится его больше, инстинктом животного ощутила, что он не страшный, ему доверять можно, такой даже защитит, очень сильные и могущественные могут себе это позволить…
– Светлячки разве мешают?
Голос ее был тихим, все еще детским, но он снял с нее через голову платье и отшвырнул на стул, убедившись, что совсем не ребенок, на Востоке взрослеют рано, густые черные волосы как в подмышках, так и внизу живота, а небольшая упругая грудь достаточно созрела для жадных мужских рук.
– Сейчас уже нет, – ответил он. – Когда ты рядом, мир исчезает… И что в нем творится, мне все равно.
Она тихонько засмеялась и, вывернувшись из его рук, взобралась на него и смотрела по-восточному загадочно, мерно помаргивая огромными ресницами.
– Да, – сказал он, – ты победительница!.. Теперь, по праву войны, можешь изнасиловать меня… как только хочешь…
Она выскользнула от него только под утро, ведро с собой прихватила, хозяйственная девочка, а то старшие хватятся, а он еще поспал немного, разбудил истошный вопль осла, глупое животное заорало прямо под окном, да не просто заорало, а почти запело, продолжая свое дикое «Иа!» так мучительно долго, что он не выдержал и вскочил с постели.
Солнце уже поднялось над холмами напротив, заливая золотыми лучами и эту долину. Во дворе слышится скрип колес, конский топот, хриплое блеянье овец, негромкие голоса.
Он спустился в харчевню и начал заказывать еду, когда появился Константин, веселый и выспавшийся, только вином от него несет, как из винной бочки.
– Не скучал ночью? – поинтересовался он. – Ладно, не отвечай, по твоим блудливым глазам все вижу.
– Ну почему блудливым? – запротестовал Тангейзер.
– Видно же!
– Это поэтичность, – объяснил Тангейзер. – Стих на меня снисходит…
– Находит?..
– Сходит, – сказал Тангейзер сердито. – Сверху! Потому что это творчество! Чтоб ты знал, творчество – от слова Творец!
– Ну-ну, – сказал Константин предостерегающе, – не заносись, а то попадешь в аду в самый низ, где гордецы раскаленную сковороду лижут. Вообще-то тебе в ад все равно, но хоть не к сковороде… А зачем рыбу заказал?
– Так сегодня же постный день…
Константин отмахнулся.
– Нам можно не соблюдать, мы в походе.
– И что?
– В походе есть послабления, – пояснил Константин. – Так что мяса мне! С перцем.
Глава 3
Константин хоть и не родился здесь, но за пять лет жизни изучил каждый камешек в этой вообще-то крохотной стране, однако, как показалось Тангейзеру, все еще чувствует благоговение перед святынями, судя по его лицу и нервно поблескивающим глазам, вон даже ноздри раздуваются жадно.
Тангейзер пытался настроить себя всячески на такое же почтительно-благоговейное отношение к этим древностям, как же – Адам и Ева, Ной, Сиф, могилы патриархов, древних иудейских царей: Соломона, Давида, еще каких-то, голова от них пухнет, но чувствовал не то чтобы странное равнодушие, но попозже, придя в себя и все обдумав, понял, что он просто человек новый, человек другой эпохи, другого мира, молодого и яростного, что начался с Нового Завета.
Старый Завет – это так, дикое прошлое, а он живет в мире победившего Нового Завета, и мир для него, Тангейзера, начался не с сотворения Вселенной, а с появлением Иисуса, который принялся переворачивать столы менял в синагогах, выгонять оттуда побоями продавцов голубей и торговцев сладостями и объявил всем-всем, что не мир он принес, но меч!
И потому сам сказал Константину:
– Дорогой друг, ты как-то обмолвился, что бывал в том месте, где родился Иисус.
Константин посмотрел с великим подозрением.
– Что ты имеешь в виду… дружище?
Тангейзер торопливо пояснил:
– Я говорю о яслях, где он родился!
– А-а-а, – сказал Константин несколько равнодушно, – да бывал. Только теперь там не ясли.
– Больше нет желания, – поинтересовался Тангейзер, – заглянуть туда?
Константин нахмурился.
– Зачем?
– Ну, мне показать…
Константин посмотрел на него в сомнении.
– Сам как-нибудь загляну еще разок… а то и не раз. Благочестивые стремления нужно поддерживать, человек слаб…
– Вот-вот! Это я о себе.
Константин покачал головой.
– Нет, я с тобой в такие места не ходок.
– Почему?
– Ты не просто безбожник, – ответил Константин строго, – ты богохульник.
Тангейзер сказал, защищаясь:
– Но разве ты сам не безбожник, как и наш император?