Бурелом. Книга третья
вернуться

Булич Вера Сергеевна
Шрифт:

V.«Сорок градусов мороза…»

Сорок градусов мороза, Солнца тусклый красный свет. В небе длится бомбовоза Серебристый узкий след Тело словно невесомо, Льдинки стынут на глазах. Далеко с тобой от дома Мы затеряны в снегах. Вновь летит стальная стая, Нарастает грозный гул. Елок чаща снеговая Даст нам временный приют. Муза чуть повеселела: Пламень солнца так хорош! Но пронизывает тело Ледяной истомой дрожь. Будет. Муза, вечер снова, Будет печки пышный жар, От кофейника большого Лиловатый теплый пар. И в синеющем квадрате, Сквозь причудливые льды Мы увидим на закате Две огромные звезды. От заката огневого Заалеет снежный наст… Будет, Муза, вечер снова, Если Бог нам вечер даст.

VI.«Все небо в огненных всполохах…»

Все небо в огненных всполохах, Все тучи багрянцем горят. Под елями в снежных дохах Малиновый стынет закат. Тяжелою, дымной, кровавой От фронта восходит луна Жестокой военною славой И муками отягчена. И знаменем над зарею — Двух рядом стоящих планет Сверкает двойною игрою Апокалиптический свет. А ночью сияющим снегом И россыпью звездной полна Стоит над детским ночлегом Полярная тишина. Как нежен ангельски-белый Деревьев узор кружевной В саду на земле опустелой В снегу под морозной луной. Мне больно, Муза, от этой Беспомощной чистоты, Мне страшно от яркого света Пророческой красоты. Что значит она — мы не знаем, Но сердце ранит она. Как миру казаться раем, Когда на земле война. 1939–1941

Будни

Ни прошлого, ни будущего нет. Текущий день. Обычная работа. В окне высоком зимний скудный свет И время падает, как снег, бес счета. Бежит, бежит печатная строка Под мерное стучанье молоточка. А в отдалении плывут века Над убегающей в пространство строчкой. Машинки пишущей привычный стук И ритм высот для слуха недоступный — Все замкнуто в один чудесный круг, В котором миг и вечность совокупны. 1940

Синий день

День вылуплялся из тумана, Огромный, влажно-голубой, Сияя синью океана Над облачною скорлупой. Какая странная свобода! Одно сияющее дно Наполненного светом свода В моих глазах отражено. Мой синий день, мой день бездомный, Как сберегу, как затаю От жизни трудной, жизни темной Живую синеву твою! Сейчас небесно-необъятный, Во всей начальной полноте, Ты расточишься безвозвратно, Ты раздробишься в суете. Еще останется дыханье, Воды вечерней грусть и дрожь. А ты во мглу воспоминанья Виденьем тусклым уплывешь. 1941

В темных окнах

В темных окнах шум неугомонный Тянет в лиственную глубину В теплой тьме за кровлею балконной Ветка клена трогает луну. В зарослях сирени — дрожь и вздохи, Бьется сердце каждого листа. В ветренном ночном переполохе Снег летит с жасминного куста. Много раз бывала ночь такая С летнею усадебной луной. Сада темного душа ночная Изливалась музыкой глухой. И осталось в памяти виденье: Лампой комната освещена, Душный ветер, шелест и смятенье Из отворенного в ночь окна. 1939

В запущенном саду

Там зяблики в запущенном саду Запели солнечными голосами. Приникла птица к теплому гнезду И смотрит восхищенными глазами. На зелень глянцевую ветвей, На трав дремучих пышные метелки, А под сосной перенося иголки, Стотысячный хлопочет муравей. И жизнь кипит под солнцем горяча… Лишь иногда. тая заботу, Присядет птица быстрая с налету На обгорелой груде кирпича. И в памяти ее коротким сном Мелькнет в зелено-солнечном тумане Виденье смутное: был раньше дом На этой выжженной до тла поляне. 1942

«Он мне больше никогда не снится…»

Он мне больше никогда не снится, Постаревший деревянный дом С башенкой и солнечным крыльцом (Под ногою гнулась половица…) Как в чертах любимого лица, Каждую в стене морщинку знала. В комнатах неслышно обитала Музыка замолкшая отца. Сколько шло от стен родных годами Доброго и щедрого тепла! Неустанно он держал над нами Два больших бревенчатых крыла. …Говорят, осталось пепелище, И окопами изрыт весь сад… Но стоят деревья и шумят Там, где было некогда жилище. И забившись в чащу, не дыша, Как людьми обиженная птица, Может быть, на их ветвях томится Дома бесприютная душа. 1940

В селеньях праведных

Если праведных есть селенья, — Нам дается в горе земном Этот свет неземной утешенья — Там стоит наш сожженный дом. Весь. как был, с террасой и башней, — В винограде густом стена — Еще солнечный, близкий, вчерашний, Но растаявший дымкой сна. И все яблоневые деревья, Что в саду когда-то росли, Среди облачного кочевья Вырастают из райской земли. По особенному, по другому Там сияет закатный час. И отец мой бродит по дому, Поджидая к себе всех нас. 1940