— Завтра к обеду, думаю, управлюсь.

— Почему так долго? Твой участок и за день можно вспахать.

— На такой паре не разгонишься.

— Чей второй бык?

— Чоры.

Васал помолчал немного.

— Не знаю, Али, как мне быть. Замучил меня Иса. Все уговаривает, чтобы продал я ему свой участок. Упрекает, что уже который год не пашу землю. Правду говорит, а ни к Хорте, ни к Шахби не могу обратиться. Они словно сговорились с Исой сжить меня с земли.

— Не горюй, Васал, — Али похлопал соседа по плечу, — успокойся.

С твоим участком что-нибудь придумаем. Бог поможет, да и люди не оставят в беде.

— Мархет о тебе спрашивала, — беспомощно проговорил Васал. Ему стало стыдно за минутную слабость. Но что делать, бедность угнетала, приводила в отчаяние. — Зайди к ней, а я постою на воздухе, — сказал он, видя, что Али нерешительно топчется у дверей.

В передней было темно. Али толкнул другую дверь и неслышно переступил порог.

В доме было сумрачно; единственное окно, от времени перекосившееся на бок, еле пропускало отблески вечера. Али не однажды бывал у соседа, но только сейчас по-настоящему ощутил всю бедность, всю убогость этого дома. Здесь не было ничего, что могло бы порадовать глаз.

"Аллах, чем они провинились перед тобой? — невольно подумал он. — Помоги им".

— Кто там? — послышался слабый голос.

— Это я, — ответил Али, осторожно продвигаясь ближе к окну, у которого на глиняных нарах лежала Мархет.

— Али…

— Как себя чувствуешь? Тебе не лучше? — Али опустился на скамейку у изголовья больной.

На мертвенно-бледном лице Мархет мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Нет, Али, не жить мне больше на этом свете. Только вот смерть моя задержалась где-то в пути. Зову ее, а она не приходит. Я же знаю, как тягостно со мной, всем уже стала обузой.

— Не говори так, Мархет! Ты еще поправишься. Бог всемогущ, он поможет.

— Бог поможет, если скорее призовет к себе… Расскажи, как у тебя-то дела?

— Думал, сегодня закончу пахать, да не успел. Несчастные мы люди. Бьешься-бьешься на своем клочке, ухаживаешь за ним, как мать за младенцем, а из нищеты никак выбраться не можешь.

— Прости меня, Али. Я спросила потому, что ты долго не заходил. Как Айза, дети?

— Слава Богу, пока все хорошо.

— Да поможет вам Бог! А мы, видать, и в этом году не сумеем засеять свой участок. Я не о себе беспокоюсь. Мне уже ничего не надо… Мне… детей жаль…

— Минувший год был трудным для всех, — успокоил Али. — Как освобожусь, вспашу и ваш участок.

В противоположном углу, где спали дети, начался плач. Все громче и громче… Тринадцатилетняя старшая Хоза изо всех сил старалась успокоить младших братишек. Но на голодных детей слова не действовали. Наконец, она что-то сунула им в руки.

Маленькие затихли, потом спрыгнули с нар и, шлепая босыми ногами по глиняному полу, выбежали на улицу.

— Мархет, чего бы ты хотела поесть? — спросил Али.

— Я грушу сегодня ела…

— Нет, ты не стесняйся, ты скажи, чего бы хотела, мы достанем…

— Спасибо, Али. Мне ничего не нужно. Хоза, — чуть громче обратилась она к дочери. — Пойди-ка, присмотри за детьми…

Когда за дочерью захлопнулась дверь, Мархет тяжело вздохнула, закрыла глаза, и бескровные губы ее задрожали. Али молчал.

Ждал, что скажет Мархет. Каждое слово ей давалось с трудом.

— Али, мы живем по соседству не один год и не один год знаем друг друга. Ты знаешь, я сирота. В час моей смерти мать не сядет у моего изголовья, не заплачет родная сестра, не устроят тезет [16] братья. А конец близок. Мне недолго осталось жить. Тебя и Арзу я всегда считала своими родными и в последние дни страшилась умереть, не повидав вас.

— Не наговаривай. Не все больные умирают. И ты еще поживешь.

Мархет качнула головой.

— Не надо пустых слов. Что со мной будет, я знаю. И у меня просьба к тебе и Арзу. О бедности нашей говорить не буду, но я сохранила кое-что от отца и матери. Это золотые серьги и кольцо. Думала оставить их дочери, но не судьба. Так вот, пусть они пойдут мне на похороны. И если Маккал не побрезгует нашим домом, то пусть семь ночей подряд читает по мне Коран.