Вот сделан последний взмах рукой, музыка умолкла, и дирижер, чуть покачиваясь, спустился со сцены в зал. Руки его слегка дрожали. Длинные седые волосы рассыпались. На высоком выпуклом лбу выступили капельки пота. Старого музыканта окружили певцы и повели его в комнату отдыха.

— Не утомил ли я вас своим скучным вальсом? — спросил дирижер.

— Что вы, Илья Алексеевич! — возразил, улыбаясь, звонкоголосый младший лейтенант. — Нисколечко!

— Как можно! — поддержали его товарищи.

Шатров опустился в кресло, оглядел окруживших его молоденьких офицеров. Все они были и утомлены, и возбуждены, и вроде бы веселы. Да и как не радоваться, если с фронтов идут такие радостные вести! Но не ускользнула от его опытного взгляда и едва приметная грустинка на лицах молодых офицеров. И уж кто-кто, а он-то понимал, откуда она взялась. Всю зиму курсанты мечтали поскорее стать офицерами и уехать на фронт. Гадали, где им доведется сражаться — на Висле? На Одере? Но вот война на западе идет к концу, и молодых мечтателей направляют совсем не туда, куда они собирались.

— Ох, как я понимаю вас, молодые люди, — мягко улыбнулся он. — Обидно вам. Поздновато родились. Выпускают вас к шапошному разбору. — Старик помолчал, потом тряхнул головой, торжествующе поднял вверх тонкий палец. — Только вы не спешите разбирать шапки! Я пока не вижу завершающего венца на голове нашей Паллады — хранительницы городов.

Выпускники переглянулись — о чем толкует старый музыкант? Нет венца, так завтра будет.

— Он на куполе рейхстага! — крикнул кто-то.

— На Эльбе! А до нее один бросок...

Шатров покрутил седой головой.

— Не в ту сторону смотрите, друзья мои.

Питомцы училища еще плотнее окружили своего капельмейстера. И тут как-то сам собой возник разговор о восточных делах, о зубастом драконе, который всерьез вознамерился проглотить все восточные земли. О, как обнаглел восточный дракон после маньчжурской трагедии! Должно быть, и впрямь поверил, что произошел от богини солнца Аматерасу, обитавшей где-то в сказочном небесном гроте. Поверил, что его страна и в самом деле создана богами из капель тумана вечности и посему призвана править миром, уверовал в непобедимость самурайского меча, добытого якобы из хвоста всесильного чудовища.

Вспомнился известный меморандум Танаки, в котором были определены ступени восхождения дракона к мировому владычеству: чтобы покорить мир, нужно сначала покорить Азию; чтобы покорить Азию, нужно сначала покорить Китай; чтобы покорить Китай, нужно сначала покорить Маньчжурию и Монголию; чтобы покорить Маньчжурию и Монголию, надо сначала покорить Корею и Тайвань.

— Только вы не подумайте, что здесь, — старик коснулся ладонью груди, — заговорила старая обида. Нет! Это чувство никогда не было присуще русским отходчивым душам. Что было — прошло и быльем поросло, и давно отбито чертой истории. Но все-таки до каких же пор — хотел бы я знать — из-за Амура будет торчать этот дамоклов меч самурайской ковки?

Старик поднялся с кресла, подошел к распахнутому окну. В полосе света, падающего из окна, четко вырисовывались гибкие ветви деревьев с молодой изумрудной листвой. Из окна пахнуло прохладой, листва зашевелилась, заплескалась на ветру, начал несмело накрапывать дождь.

— Время покажет... — тихо проронил кто-то.

— Да, оно должно показать. — Шатров глянул на часы. — Однако пора и прощаться. — Он прошел к шкафу для нот, достал из него бутылку шампанского, подаренную ему вчера заезжим московским гостем, и мечтательно, с накалом прошептал: — Предлагаю, друзья мои, выпить за нашу полную победу.

Загремели стулья. Хлопнула пробка. Фонтаном взметнулась игристая пена.

— И за ваш новый вальс! — прибавил к тосту звонкоголосый младший лейтенант с растрепанным льняным вихорком. — За вальс, который вы создадите в честь нашей полной победы!

Шатров скупо улыбнулся.

— За новый вальс? Да, я мечтаю о нем и верю: он будет! Новые времена рождают новые песни и новые вальсы. И неважно, кто его напишет...

Зазвенели граненые стаканы.

— За радостный вальс! — зашумели вокруг.

— И за то, чтобы спел его в Большом театре народный артист Иволгин! — шутливо дополнил дирижер.

— Сережка может, — вставил веснушчатый парень. — Он горластый.

Поздно ночью выпускников провожали на вокзал. С юга дул мокрый весенний ветер. Девчата пели о расставании и все поглядывали на отъезжающих офицеров. Под старым вязом какой-то лейтенант целовал девчонку и никак не мог от нее оторваться.

Шатров шел вместе с Иволгиным позади всех и уж в который раз пророчил ему большое артистическое будущее, наказывал беречь себя, а пуще всего свой голос. Потом спросил: