Вечер был темный. Настолько темный, что по земле тянулись лунные тени. У кустов сирени стоял голый по пояс Стасик и играл мышцами. Лунные блики лежали на его бицепсах и трицепсах.

«А, это ты! — сказал он. — Подходи», — и больно схватил меня за руку. Вокруг пахло водкой. Казалось, этот запах исходит от кустов сирени, не верилось, что так сильно может пахнуть человек. «Хочешь, скажу новость? — спросил Стасик. — Тебе скажу. Я завязываю».

«Ты завязываешь каждый день, — возразил я. — Как напьешься, так и завязываешь». «Ха! — закричал Стасик и сжал мою руку так, что в ней хрустнуло. — Фома неверующий! Ты не веришь? А директор цирка верит! Он сказал: бросишь пить — включу в программу. И я ответил: брошу… Хочешь, покажу афишу?»

«Новую?» — спросил я. «Нет, старую, — ответил Стасик грустно и отпустил мою руку. — Но я все равно покажу. Я хочу, чтоб ты увидел, кем Стасик был и кем он опять скоро станет». «Но ты уже показывал, — возразил я. — Много раз». «Все равно», — сказал Стасик и ушел в дом.

Когда-то в раннем детстве меня водили в цирк, и я смутно помню Стасика воздушным гимнастом. Но потом он стал пить, и его выгнали. Совсем уйти из цирка он не захотел и работает там распространителем билетов. Уже много лет работает он распространителем билетов, но при каждой встрече говорит мне, что вот сегодня бросает пить и его снова включат в программу.

Он вернулся быстро, слишком быстро, и повесил афишу на гвоздь, который торчал из стены дома. «Я и спички принес», — пробормотал он и стал их зажигать одну за другой, освещая афишу. Но я и так знал ее содержание почти наизусть. «Сегодня в городе выступает знаменитый воздушный гимнаст Станислав Андро, — писалось в афише. Что-то в этом роде. — Он исполнит уникальное сальто». «Единственный в мире», — кажется, и такие еще слова были в афише. «Андро — мой артистический псевдоним, — пробормотал Стасик. — Весь мир знает Станислава Андро, а он распространяет билеты. Он ходит по разным мелким организациям и продает билеты на представления, но этому уже приходит конец, потому что Станислав Андро завязал и директор обещал включить его в программу».

Он поднес спичку к афише, и она сгорела. Стало совсем темно. Даже лунные тени исчезли. «Стань визави», — сказал Стасик. «Как это — визави?» — спросил я. «Визави — это визави», — сказал Стасик и поднял меня вверх, держа за локти. «Только не как в прошлый раз», — попросил я, потому что в прошлый раз он не просто поднял, а еще и высоко подбросил меня, но поймать не смог, и я упал в середину сиреневого куста. «Если б у меня было время, я сделал бы из тебя отличного циркового гимнаста, — сказал Стасик. — А теперь выходи в стойку».

Но я не сумел. «Ничтожество, — произнес Стасик. — Полнейшее ничтожество. Я на твоем месте сделал бы силовую стойку в прогибе. На что ты годишься? Мне противно на тебя смотреть».

И он бросил меня на землю, — а сам ушел в дом.

А я остался. Мне домой не хотелось. Там продолжали говорить о моей судьбе, а здесь было тихо. Светила луна. Сверкали звезды. Водочный запах постепенно рассеялся, и тогда запахло отцветшей черемухой.

Я стал работать в Доме культуры. Каждое утро я приходил в кабинет директора, и он говорил мне: «Давай, давай, осваивайся», — и посылал в парк. Я гулял по нему с утра до вечера, и это считалось работой. Все статуи были целыми, стенды висели на своих местах. Делать мне было нечего.

Парк состоял из аллей. В каждой аллее висели портреты: в одной — передовиков сельского хозяйства и производства нашего города, в другой — космонавтов. Была аллея со статуями физкультурников и портретами известных спортсменов.

Днем эти аллеи пустовали. Только голуби окружали меня со всех сторон. Они гонялись друг за другом и, перелетая с места на место, издавали противный стон при каждом взмахе крыльями.

Они не любили летать. Им вообще не нравилось, что они птицы. Они с удовольствием стали бы пешеходами, но время от времени им приходилось от кого-нибудь удирать, а удирать пешком — это медленно. Поэтому они все-таки летали — от трусости. И стонали в полете.

На третий день я пошел к директору и признался, что мне совершенно нечего делать. «Ну и отлично, — сказал он. — Значит, у тебя во всем порядок».

И рассказал мне басню. Или, может быть, это действительная история. Как некий царь на Востоке платил своим врачам зарплату только тогда, когда бывал здоров. А если заболевал, то выдачу зарплаты прекращал, и поэтому врачи старались, чтоб он не болел. «Вот и ты старайся, — сказал директор — Чтоб во всем был идеальный порядок».

Получалось, что работаю я хорошо. Хотя делать мне все же было нечего.

Однажды он увидел, что я ношу с собой фотоаппарат, и похвалил. «Фотографируй в свободное время, — сказал мне. — Может, какой снимок хороший получится, мы его на стенд повесим».