Не буду я больше писать.

«Капитан» станет последним.

Юрий в Буэнос-Айресе сейчас.

Отправился со своей японкой в круиз в Антарктику. Да. В подобное путешествие отправляются те, кто сотню раз объехал вокруг света, чья жизнь близится к закату, чего же им еще не достает? Ну да, пингвинов.

Люди нервозные - это цвет человечества.

Говорит бесцветным голосом.

Нет и нет.

Мадам Серда становится все несноснее.

Жан говорит у всех секретарши как у людей, а у тебя мадам Серда.

А у меня мадам Серда потому что мадам Серда у меня секретаршей уже двадцать лет, старик! И потому что она вещь совершенно незаменимая. Да, у меня мадам Серда, у нее месячные по тридцати раз в месяц и она не умеет даже включать компьютер. Это плюс! Плюс для нее! Какая глупость была купить этот компьютер. Все шло нормально. Так зачем нам сдался этот компьютер? И невозможно быть любезной с таким ростом и физиономией, как у нее. У нее комплексы, у бедняжки.

У нее комплексы, Бог с ним, она не первая уродливая женщина на свете.

Как горька складка моих губ.

Стала такой, потому что я сам горек?

Или стал таким благодаря созерцанию сей физиологической горечи?

Как горько ощущение старости.

Да. Как горько это усыхание.

Я не писал в горькой манере. Нет. Нет, не писал я с горечью.

И несомненно больше я писать не буду.

«Капитан пропащего корабля» будет последней.

«Капитан пропащего корабля», книга белая и высокая, человек, к которому меня все еще влечет.

ЖЕНЩИНА. Мой друг Серж не любил ваши книги.

И это был единственный наш спор.

Не любил ваши короткие фразы и повторы.

Ставил вам в вину ваше видение мира.

Негативное, говорил он.

Я никогда вас не считала негативным, господин Парски, наоборот.

Однако же какое совпадение, какое совпадение, что вы со мной в этом купе…

Серж, не любящий ваши книги и не любящий из-за ваших книг вас самого, говорит, что вам повезло, что сумели заставить меня вас полюбить.

Говорит, что читая вас, преследует невидимку, заставившего меня вас полюбить. То же и я, я никогда вам это не скажу, слушала и переслушивала пьесу «Орландо» Гиббонса, о которой вы все время говорите.

Что привело меня к вам прежде всего, так это ваша – хотела сказать ваша любовь, но нет, это не так, совсем не так – а ваша близость к музыке, «обязательность» музыки как, словно ключ или отсутствие ключа от всего сущего именно в этом.

Как если б музыка в мире была вещью наиболее несуществующей.

А вы отыскивали бы ее, не будучи изначально сообщником вечности.

Мои желания всегда были сильнее чем то, что приходило следом.

И никогда и ничто не достигало высоты желания. Нет.

И я не знаю, понимаете ли вы, почему мы можем так сильно желать, чтобы впоследствии так слабо чувствовать.

И почему степень желания так высока по сравнению с тем, что наступает?

Вы говорили об это господин Парски, в «Прохожем среди многих» и вы волнуетесь за Бога и опасаетесь, что, подобно всем известным вещам, как бы и сам Бог не был бы ниже вашего желания –

Возвращаясь на землю, уважаемый и претенциозный господин Парски, не ниже ли вы моего желания?

Вы сами в хорошо начищенных ботинках, с аристократическими ногтями и в элегантном стиле середины века.

А если по-другому сделать, достать «Человека случая» и промолчать?

Читать, не поднимая глаз, поглядывая время от времени в окно, как бы во власти мимолетной мысли…

Я провела с вами жизнь, господин Парски.

Вернее я хочу сказать, несколько лет последних моей жизни, с вами. Но все-таки всю жизнь провела я с вами, ведь чтоб к вам подобраться так близко , как у меня по-видимому вышло, следовало дожить до моих лет и проживать все так, как проживала и понимала я.

Чтобы идти за вами по путям ваших мнимых излишеств, мне пришлось упражняться всю свою жизнь.

Вот что я думаю.

Мы изготавливаем себя сами, куем материю, которую предоставляем случаю.

Долгое время я стремилась к тем, кто не любил мир и страдал все время.

И мне казалось что исключительно люди отчаявшиеся были существами глубокими, истинно притягательными.

Собственно, если честно, я их считала высшими.

И долго я себя ощущала совсем неинтересной, и только потому, что я – любила жизнь.

Вы же, вы говорите - не любите ничего, на все пеняете, но в вашей ярости, энергии поношения я вижу самое жизнь.