— Пойду сяду на трибуне, пока все места не заняли, — говорит Папка. — Помашу тебе, когда выйдешь.

— Я тебя увижу… — Но Папка думает, что это значит «ладно, увидимся», и уже отваливает вразвалочку сквозь толчею внутри, огибает бортики, заходит в манеж, к своему сиденью из вагонки; остальные стоят посреди манежа в пальто и чешут языками. Щеглы уже начали бегать в трусьях своих, когда станут постарше, лет четырнадцати или пятнадцати, заведут большие спортивные костюмы с капюшонами, длинными лыжными штанами, с нашитыми школьными эмблемами; парни постарше внутри еще лениво переодеваются. Великий таинственный Негр-Летун до сих пор прячется где-то в душевых кабинках противника — я чую его грозное присутствие, словно он огромный лев — его сердитый рыжеватый хвост мелькает на поле ременной плетью, рык, клыки, в его неприветливом привете лишь Зарок — громыхают ревущие раскаты и других львов чуть дальше и ниже — Воображение мое питалось цирками и неприличными журнальчиками; я озираюсь олух олухом, пока тороплюсь к своим кедам.

Другие уже там — Джонни Лайл — Диббик, который так смешно бегает, капитан легкоатлетической команды — запахи растираний, полотенец —

— Вот и Джек, что скажешь, паря? — Джонни Лайл одним уголком рта. — Думаешь, сегодня выиграем забег на триста?

— Надеюсь, мне его бежать не придется. — Он же как пригородный поезд, ничего, кроме пахоты.

— Сегодня его Мелис побежит — и Мики Магу-айр — и Казаракис.

— Хспди, да их никому не обогнать.

— Джо просил меня бежать вторым, но маршрут незнакомый — ты ж знаешь, я сотку ярдов бегаю, не хватало еще дыхалку сорвать или связки *+:! растянуть —

— Так и знал, что мне придется, — говорю я вслух, ною на самом деле, но Джонни меня не услышал, поскольку в этот миг всех нас охватила паника, и мы поняли, что на болтовню времени больше нет, через двадцать секунд мы все уже влатались в свои капюшоны и шаровары и семеним в крохотных чечеточных балетках с жесткими резиновыми подметками, чтобы у них сцепление было лучше с досками манежа — подметки на гвоздиках это для более модерновых школ, где дорожки пробковые. В этих узких кедах носиться можно только так, до того они легкие.

У дверей я увидел Полин. Никогда не выглядела она блистательнее, влажные глазищи жидкой синевы мечтательно липли ко мне плавательными морями, в ее возрасте уже все мужчины украдкой озирались на нее, еще разок глянуть. А мне оставалось одно — стоять столбом, пока она мимо не пройдет. Она оперлась на стену, извиваясь передо мной, руки на спине сцеплены, я просто улыбнулся, а она толкала любовные речи.

— Эй. Спорим, ты на меня смотреть будешь за сорокаярдовой отметкой, а? Я тебе помашу. И ты мне помаши.

— Ладно.

— И не говори потом, что я на тебя смотреть не пришла, потому что я тебя не люблю, понял? — ближе.

— Что?

— Я так и думала, что не расслышишь — я с тобой посчитаюсь, если ты со мной гррр. — Она оскалила у меня перед носом зубки и стиснула кулаки. Но «и на миг взгляда не отвела; она во что-то влюблена, может, в меня, может, в саму любовь. Внутри я скорбел, что пришлось от нее отказаться ради Мэгги. Но не мог же я оторвать себе и Марию, и Магдалину, поэтому приходилось выбирать. А хамом быть не хотелось, никакие гадости делать, чтобы Полин было больно, — если хам, конечно, достаточно сильное слово, достаточно отвратительное. Поэтому я лишь серьезно на нее посмотрел и ничего не сказал и двинулся к стартовой черте. Она болела за меня. «Ну и смешной же крысеныш! — должно быть, думала она. — Никогда не подойдет и ни в чем не признается». Как Фауст.

Вустерцы вывалили, бегают вдоль бортиков в синих костюмах, что смотрятся зловеще и чуждо среди наших красно-серых, уютных — как вдруг вот он, Негр-Летун, высокий и тощий, парит на призрачных ногах в дальнем углу манежа, весь подобрался, нежные ноги свои растягивает, пробует на разрыв, словно как приготовится, так и взлетит — стрелой, только и увидишь, как белые носки мелькают, змеиная голова вытянута вперед по ходу бега. Препятствия — его конек. Я чувствовал себя утопшим призраком легкоатлета. Но несмотря на все его великое спринтерство на диких состязаниях в новоанглийских манежах в ярко освещенной ночи, не знает он белого паренька Джека шестнадцати лет, руки за спиной сцепил на газетной фотке в детских белых спортивных трусах и майке, когда совсем еще в детстве, в пятнадцать, я был еще слишком мал для настоящей спортивной формы, уши торчком, неотесанный, волосы чернильной массой громоздятся на квадратной кельтской голове, шея штырем голову повыше держит, широкий столп шеи с основанием в мышцах ключиц, а по обеим сторонам покато-мускулистые плечи опускаются к здоровенным рукам, ноги толстые, как ножки пианино, прямо над белыми носками — Глаза жесткие и стальные на сентиментальной монализовой рожице — челюсть новая, железная. Вылитый Мики Мэнтл [48] в девятнадцать. Только скорость другая и нужда.

Первое состязание — спринт на 30 ярдов. Я с удовлетворением отметил, что негритянской звезды нет в моем забеге, который я выиграл у кучки щеглов, с ветерком. В своем забеге он опередил на несколько ярдов, быстрый, припав чуть ли не к собственным ногам, добежав, весь вытянулся, сграбастав финишную ленточку, а не просто тупой воздух. И вот — великое событие финального забега. Мы даже не посмотрели друг на друга на старте, он слишком передо мной робеет, а меня слишком ошеломляет, точно воины двух разных стран. В глазах у него уверенно тлеет яд, тигриные глаза на честном скалисто-костлявом лице, так вся эта экзотика — просто фермер, в церковь ходит так же, как и ты сам, с отцами, с братьями, как и ты, — все по-честному — Кануцко-феллахский индеец и феллахский негр лицом к лицу бьются на копьях, после чего рушатся оба в высокую траву, борясь за территории, что завывают вокруг. Полин смотрела очень пристально, я видел, как она вся подалась вперед, уперев локти в колени на трибуне, с внимательной улыбкой, врубаясь в эту драму соревнований и всех, кто в ней участвует. Посреди манежа — начальство с секундомерами, таблицами участников, а мы входим в дело как по часам, по графику, и у репортера из лоуэллской «Сан» все записано:

СПРИНТ 30 ЯРДОВ — 1-й (Время: 3,8) —

Дулуоз (Лоуэлл), Смит (Вустер)

2-й забег (Время: 3,7) —

Льюис (Вустер), Казаракис (Лоуэлл)

Финальный забег —

Вот оно — он сделал 3,7 в своем забеге, я в своем 3,8, а это означает разницу в ярд, никаких сомнений нет: скорость у него потрясная. Руки его болтаются вяло и мускулисто с большими черными венами. Уж он-то побьет в барабаны под мой дикий альт.

Мы вышли на линию, вздрагивая от внезапного зябкого порыва воздуха с улицы; проверили сцепку, плюнув на доски, растерли кедами, уперлись одним и пригнулись, словно бы ползти, но на больших и указательных пальцах. Проверили, как колени сгибаются, покачались, хорошо ли балансируем. Зрители наблюдали безумие гонщиков — бегунов, точно греческих спартанцев — и Сократово молчание пало на толпу, когда стартер поднял пистолет. К моему великому изумлению, краем глаза я заметил, что цветной парнишка распростерся на полу чуть не лежа — не стартовая позиция, а фантастика, нечто невозможно современное, подводное и подземное, точно боп, точно новый жест поколения. Имитация великого Бена Джонсона [49] , который пробежал 60 ярдов ровно за 6 секунд, а этот пацан из вустерских трущоб совершенно ополоумел, если копирует того, кто непостижимо побил мировой рекорд на 0,2 секунды, сказочного призрачного спринтера, негра из Коламбии в конце 30-х годов. Гораздо позже в жизни я увижу американских негритянских пареньков, что слизывают с Чарли Паркера [50] и на уличных углах называют себя Птицей, и там будет то же самое — сынок этого жеста раннего боп-поколения, как я безмерно понял, когда увидел такое в первый раз. Мы покачались на задумчивых пальцах на самой грани взрыва факта, бум, когда мысль о беге крахом рушится в сам бег, старт спринта. Мой дружбан — чье имя уже несколько мною забылось, какое-то негритянское имя непостижимой анонимности и унижения — Джон Генри Льюис, вот как его звали — он рванул поперед пистолета, и мы все ринулись на фальстарт, но притормозили, когда пистолет щелчком вернул нас на место, он впереди всех — Мы перегруппировались к мысленным мукам нового старта. Я присел, увидел его слева от себя и ниже, он легко подвис, готовясь взлететь от пола — и как я и предсказывал, у меня самого в уме лишь абсолютная уверенность что стартер выстрелит он выстрелил но меня там уже не было. Я летел, к счастью по правилам, едва-едва не обогнав пистолет — никто этого не понял, кроме меня и стартера, а стартером был Джо Гэррити, который мог определить, кто на пистолет прыгает, когда это не по правилам, и был негибок (то есть не жульничал) в своем знании, жалости и чувстве долга. Я полетел впереди моего негра, моего Джима, глаза полузакрыты, чтобы не видеть ужаса его черной кожи у своей груди, и врезался в ленточку с хорошим опережением, но едва ли начав ощущать, как он меня догоняет, поскольку он слишком поздно набрал ошеломленную скорость и знал, что его в любом случае побили, к тому же — разумом. Остальные тоже не совсем вылетели — Джон Казаракис, который только-только начал приходить к осознанию того, какой он замечательный спортсмен, висел на хвосте у Джона Льюиса, отставая на каких-нибудь полдюйма, от меня — на фут, и тоже нагонял. Но мой мускулистый очертя голову рывок разгромил тощих демонов скорости все равно, и единственно — силой воли. Это как когда я видел, как Билли Карр бежал так быстро, что споткнулся на бегу и как-то удержался в воздухе, потом снова обрел под собой ноги и буквально швырнул себя по воздуху на финишную ленточку, сплошная мускулатура и белая мощь, 3,5, разбив всех великих спринтеров колледжа, когда сам в старших классах учился… Билли Карр после этого отправился в Нотр-Дам, что для Лоуэлла блистал неким таинственным богатством, таящимся в густых кронах особняков на Андовер-стрит зимней ночью золотых домашних огоньков, летом — славные девчонки заканчивают школу и прогуливаются под кружавчиками ветвей в печалях уличных фонарей за кустами, по аллейкам, меж железных оград, под надутыми губками — платочки…