«Таласса! Таласса!»

Для изучения психологии масс рекомендуем прогулку на автобусе номер 2 (конечная остановка — перед современным зданием вокзала в Констанце)… Если вам повезет и если вы обладаете мощным телосложением, вам, может быть, удастся занять место. Не вставайте, если рядом находится лицо старше вас или женщина с ребенком. Это не принято и может выставить вас в неблагоприятном свете. Не удивляйтесь ни темно-серому фланелевому костюму стоящего рядом с вами мужчины, ни заплатанным джинсам сидящего впереди молодого человека, с чьей майки вам улыбается музыкальный ансамбль АББА… почтите благостной мыслью давно увядшие прелести блондинки с платиновыми кудряшками и губками сердечком. Это невежливо, так настойчиво смотреть на прозрачную блузку молодой девушки, с таким трудом сохраняющей равновесие в переполненной машине. Любоваться пейзажем Аджиджи и Лазу полезнее, да и осмотрительнее: вдруг неожиданный порыв заставит вас предложить ей место!

А сейчас — тест на сообразительность. Да, вы угадали: господин в двубортном костюме с соответственно одетой супругой — счастливые обладатели путевок Национального бюро туризма, сроком на двенадцать дней. Они живут в отеле «Банат» в Нептуне и возвращаются с полезной и приятной экскурсии в Дельфинарий Констанцы. Увядающая блондинка приехала провести свой отпуск у бывшей соученицы, тоже разведенной, живущей теперь в Мангалии. Они будут вместе худеть и прогуливаться по набережной. Молодая девушка в вышитой блузке, разумеется, едет в Костинешть, в студенческий лагерь, где проведет две недели — в стремительном ритме и бодром настроении. А молодой человек, поклонник ансамбля АББА, вместе со своей гитарой (вы ее и не заметили?) повторит историю стрекозы и муравья. Иначе, что же делать бедным девушкам — муравушкам с зернышками, которые они с таким трудом собирали целую зиму?

Короткая остановка в Мангалии, и начинается последний этап нашего путешествия. Цивилизация и комфорт остаются позади. Резкая перемена наблюдается в рядах ваших новых спутников: здоровые, обожженные солнцем крестьянки; утонченные дамы, распространяющие волны «Диора», в платьях до земли и с кошелками, полными лука и баклажан, в руках; господа, с достоинством вытирающие руки, выпачканные упоительным фирменным блюдом Констанцы — «шуберек» («чебурек»!) о тонко шуршащие листы последнего «Юманите»; молодой липованин, словно сошедший с рекламы культуризма, распространяющий вокруг себя тучи рыбьей чешуи и запах чесночного соуса — «сарамуры» и сопровождаемый восторженными взглядами нескольких хорошо сохранившихся дам и двух нежных блондинок, прибывших из какого-то забытого богом северного уголка мира. Говорят здесь по-французски, по-липовански, по-румынски и… по-трансильвански.

Да, поселиться «дикарями» в рыбацком поселке — это оригинальный способ проведения летнего отпуска. Одни делают это потому, что им нравится, другие — потому, что это модно…

Несколько лет тому назад Вама была забытой, почти совсем пустой деревней, сильно заросшей зеленью, с чистыми домишками, окруженными морем и песком. Странный симбиоз составляли в ней люди и чайки. Море здесь было синее, чем в других местах, берег круче, а сумерки — бесконечнее. Но слава — а Вама пользуется несомненной и громкой славой — имеет и свою оборотную сторону: чайки уступили свое место все более многочисленным ордам отдыхающих, песок разделили на участки, художественно украсив их камышом и ракушками, а ночную тишину стали нарушать самые разнообразные и странные шумы. Но остался берег, осталось море и — честно говоря — осталась Вама!

— Если бы Джиби видел, чем я занимаюсь в рабочее время, пришлось бы мне брать отпуск в ноябре!

— Кончил? — спросил меня АБВ.

— Потерпи! Только начал.

«9 августа. Восход солнца в 4 часа 32 минуты. Явно будет хороший день. Во дворе семейства Петреску еще царит тишина.

Мода вмешалась и в традиционное устройство крестьянского хозяйства. По обе стороны двора тянутся ряды крошечных комнатушек, двери которых выходят на общую террасу, уставленную шезлонгами, надувными матрасами и традиционными горшками герани. Впереди — грядки ярких далий и душистого табака. Затем навес, под ним стол и деревянные скамейки… в одном углу — импровизированная кухня, а за ней — усыпанная гравием дорожка, которую сторожат высокие заросли кукурузы. Дорожка ведет, через огород, к установке, свидетельствующей о ценнейших завоеваниях современного комфорта: красной бочке, под которой можно принять душ в согревшейся на солнце воде, и кокетливо выкрашенной в белый цвет деревянной будке, назначение которой не стоит специально оговаривать. Четвертая сторона двора, охраняемая огромной плакучей ивой, широко распахнута к морю.

На низком, сложенном из булыжников Добруджи заборе, окружающем, как крепостная стена, имение супругов Петреску, взмахивает крыльями петух, собираясь исполнить свои утренние обязанности. Пронзительный крик заставляет его вздрогнуть и пошатнуться. Он с отвращением бьет крыльями и стоически решает, что иногда лучше вовремя отступить — даже если придется кончить свои дни в кастрюле с борщем…

В отличие от мудрого петуха, «гости» супругов Петреску кажутся натурами менее покладистыми. «Нет, так больше невозможно!» — раздается хором в свежем утреннем воздухе. «Да заставьте же вы его замолчать, мадам!» «Дайте ему пососать!» «Целых три дня глаз не сомкнули!» «Я же тебе говорила, Лика, надо было ехать в Мамаю!»

— Молоко, молоко, мадам Дядина, принесите молоко!

В плотно утоптанной пыли двора появляется, еще не опомнившаяся от сна, в развязавшемся платке и без одного тапка хозяйка всего здесь сущего. Она осторожно несет крынку молока. Невинная причина общего негодования, молодой Филипп Верня — один год два месяца — с удовольствием лакает теплое и душистое содержимое крынки и счастливо улыбается.

— Ох, ангелочек, сокровище ненаглядное, какой голосок! Мадам Олимпия, он будет певцом!

Я, нижеподписавшаяся, Олимпия Верня, по профессии художник-график, приехавшая сюда с сыном на отдых, вежливо улыбаюсь.

Над двором вновь повисла тишина. В комнате, выходящей на море, единственной, имеющей деревянный пол, диван и уборную, продолжает свой прерванный сон семейство Цинтой. Товарищ Панделе Цинтой, ответственное лицо в Министерстве сельского хозяйства, важно храпит, несомненно, сжимая в объятиях свою дородную половину, Милику Цинтой, по профессии — воспитательницу. В соседней комнате госпожа Мона Василиаде нервно раскуривает сигарету «Кент».

— Я ведь тебе говорила, ch'eri [1] , это такие грубияны!