– И как вам наше действо? Я бы даже сказал – священнодейство.

Успенский подумал, что такого слова в русском языке нет, и гений, вероятно, хотел сказать «священнодействие». Астролог сделал задумчивое и строгое лицо.

– Яйца лучше использовать не вареные, а сырые. И тухлые. Иначе кто-нибудь из зрителей может досидеть до конца спектакля. Знаете, это называется – на сцене «Три сестры», а в зале один дядя Ваня.

Режиссер обиделся, но сделал вид, что не понял.

– А нельзя ли поконструктивнее?

Андрей озадаченно почесал кончик носа.

– По–моему, это не «Мастер и Маргарита», скорее, «Время – вперед».

Покровский презрительно хмыкнул.

– Ну и что? Художник может припадать к разным потокам, лишь бы они были из одного источника.

– Но не стоит валить в одну кучу Булгакова и Катаева, – заметил Успенский. – Источники-то, выходит, разные.

Гений растерялся, впрочем, только на секунду.

– Разве? Ах, ну да, это же Катаев, вот зараза. Да ладно, авторские платить все равно ведь не надо.

Внимание Василисы привлекли два персонажа, появившиеся из ближней кулисы. Один длинный и унылый, другой большой и круглый.

Василиса оценила их появление по достоинству.

– А вот эти двое вполне на месте. Вылитые Фагот–Коровьев и Кот–Бегемот.

Покровский оглянулся в недоумении.

– Кто? Эти двое? Они вообще не актеры. Это рабочие, которые банк ремонтируют. Ну и мне иногда помогают закрепить что-нибудь или с места на место перетащить.

И заорал на них:

– Эй вы, проходимцы, что застыли? Хватайте больше и тащите дальше! Вас уже с актерами путают! Скоро за режиссера принимать начнут. Давай–давай, весело бревнышко взяли.

– Экономишь на рабочих сцены? – усмехнулась Василиса. – Да ты, оказывается, скупердяй!

Лицо гения исказила судорога отвращения.

– Я не скупой, я рачительный! Что есть деньги? Низменный вздор! Моя сфера – чистое искусство. Разве тебе понять мои проблемы? Вот я сейчас ищу актера, который был бы похож на Ленина. Знаешь, кого он будет играть?

– Неужели Сталина?

– Нет, не угадала. Николая Второго!

– Действительно, никогда бы в голову не пришло, – согласилась Василиса. – А это у тебя кто – Штирлиц или Кальтенбруннер?

На сцене появился актер в офицерской форме и нацистской фуражке с высоченной тульей.

– Это полковник Лещенко. – Гений нервно оглянулся на Андрея. – Я надеюсь, тут с авторством все в порядке?

Тот кивнул.

– Если вы имеете в виду рассказ «Я убил», то он, вне всяких сомнений, принадлежит перу Булгакова. Только полковник Лещенко в рассказе был петлюровцем, а не гестаповцем.

Покровский в праведном негодовании всплеснул руками.

– Ну, какая разница? Гестаповец, петлюровец, лимоновец – все равно палач, упырь и мцырь. Сейчас выйдет герой и убьет его во время арии.

– А выстрел пению не помешает?

– Нет, в моем мюзикле герой убивает злодея не из револьвера, а с помощью шприца. Как там у Шекспира: «В мой уголок прокрался дядя твой. С проклятым соком белены во фляге. И мне в» Короче, куда-то ввел настой.

Андрей переглянулся с Василисой.

– А можно с этого места подробнее?

Режиссер вальяжно развалился в зрительском кресле. Он находил свою мизансцену необыкновенно удачной и откровенно наслаждался ею.

– У меня все гораздо интереснее, чем у Булгакова. Герой под угрозой револьвера заставляет злодея вколоть себе смертельный яд.

Успенский хотел было переспросить – а с какой стати жертва предпочитает смерть от укола смертельному выстрелу? Но режиссер вдруг вскочил, замахал руками и заорал:

– Все! Антракт! Финиш!

И прикрыл глаза рукой. Актеры, видимо, имевшие большой опыт в общении с гением, мигом побросали тачки и исчезли за кулисами. Режиссер открыл глаза и воззрился на сцену удивленным взглядом.

– Позвольте! Куда все подевались? Я же никого не отпускал!

Ответом ему было молчание. Покровский обернулся к Василисе и Успенскому. Те с трудом сдерживали позывы детского смеха.

Как ни в чем не бывало, он поправил берет и предложил самым будничным тоном:

– Пройдем ко мне.

И повел их в свой кабинет.

Стена кабинета была украшена многочисленными подписями, почти как у Юрия Любимова. Только, в отличие от мэтра с Таганки, здесь стена была временной и представляла собой просто большой лист пластика. К тому же, и сами фамилии, кроме нескольких известных, были Василисе и Успенскому незнакомы. Но судя по тому, что известные имена принадлежали лицам из высшего эшелона власти, то и остальные подписанты, несомненно, принадлежали к числу бонз из административных и выборных органов.