Я закрываю глаза. Воротничок Френдли сжимает мне шею, как удавка.

Я слышу, как у меня за спиной стюардесса принимает у двух развеселых скалолюбов очередной заказ на выпивку. А дальше по проходу компания пухленьких дамочек назюзюкалась, как в добрые школьные времена. Исландцы кажутся дальними родственниками русских, которые могут покинуть отчизну только в бессознательном состоянии и совершенно не готовы вернуться назад на трезвую голову. Невольно вспоминается старик Ивица, живший на нашей улице в Сплите. Он так боялся своей стервозной жены, что прежде чем слинять из дому на ночь глядя, всякий раз хорошо вымачивал свое мужество и снова показывался ей на глаза, только уже окончательно оглохнув от выпитого.

— Скал! Скал! — раздается со всех сторон. Какой уж тут сон, говорю я себе, открывая пастырские вежды.

А вот и до торговли дело дошло. Самолет превратился в летающий шопинг-молл. Стюардессы только успевают прогонять через машинку кредитные карточки и раздавать направо и налево солнцезащитные очки и шелковые галстуки. Никогда не видал ничего подобного. Даже в самолетах „Аэрофлота“. Смертельная комбинация: пьянство с шопингом. „Мейси“ и „Блумингдейлу“ есть над чем подумать: почему бы им не открыть бары в отделах мужской и женской одежды? У меня закрадывается подозрение, что в Исландии нет магазинов.

Невзирая на молитву командира корабля, ангелы продолжают щипать меня за ноги и давить на совесть, которая у меня по идее отсутствует. Моя профессия, в принципе, не дает побочных эффектов, хотя после выполнения задания чувствуется усталость. Физическая нагрузка не такая уж и большая, а вот душу, можно сказать, прошибает пот. Послеубойная сиеста чем-то сродни посткоитальной дреме: занятие любовью тоже не требует особых физических усилий (моя Мунита, например, предпочитает быть сверху), но внутренняя разрядка требует короткого отдыха.

В конце концов мне удается отвлечься от пьяно-стяжательских воплей пассажиров, и я забываюсь сном, оседланный Мунитой. Ее чудо-шары пляшут надо мной, а длинные черные волосы оглаживают мою дородную грудь, в то время как кончик белоснежной бороды Создателя бередит мою больную душу.

Просыпаюсь я от толчка. Приземлились мы жестко, так что самолет еще долго трясется от носовой части до хвоста. А может, это утреннее землетрясение? Сочный сексуальный голос из динамиков сначала на лунном, а затем на английском языке приветствует нас местной температурой 3° по Цельсию.

Все-таки, наверное, правильно эту страну назвали Исландией.

Фотографии в журналах не лгали. Действительно похоже на Луну. Серая, каменистая, покрытая мхом равнина и голубые холмы вдали. Видимо, это лава. Бескрайние поля лавы. Вулканический остров.

Когда я выхожу из самолета, стюардесса одаривает меня своей „вы-просто-душка“ улыбкой. Рукав сделан из стекла. В самом деле, этот ландшафт сильно смахивает на декорации „Звездных войн“. Я схожу на странную землю, стараясь выглядеть обычным путешественником, добросовестно имитирую походочку человека, которого накануне вечером я пустил в расход, беззаботно размахиваю его черным кейсом и сам весь в черном — ботинки, рубашка, пиджак и пальто, один воротничок белый. Мои только джинсы. Такой современный пастор.

К выходу из терминала прямо передо мной идет мой сосед по самолету. Для баскетболиста он как-то мелковат. Ниже меня, при моих ста восьмидесяти. Может, всех малышей присылают в самые маленькие лиги? Если верить Умнику, все население Исландии составляет триста тысяч. Закон такое позволяет? Это как если бы „Маленькая Италия“ [11] объявила себя страной со своим национальным флагом и крошечной олимпийской командой. Они бы точно взяли золото в одной дисциплине — перестрелка в ресторане.

Карлик-баскетболист приводит меня к паспортному контролю. Перед стеклянной клеткой, в которой сидят два офицера, выстроились две очереди: одна для граждан стран, входящих в Европейский союз, и вторая для всех остальных. Я напрягаюсь, пытаясь вспомнить, входит ли Россия в ЕС, и тут до меня доходит, что я теперь американец. Я мистер Френдли. Очередь движется довольно быстро. Простая процедура, думаю про себя. Нашарив во внутреннем кармане черного пальто паспорт служителя божьего, я подхожу к стеклянной будке и протягиваю его офицеру, чернобровому парню с седеющей бородой. Он открывает мой паспорт, а затем произносит что-то на своем языке. Я вопросительно смотрю на него. Он повторяет фразу, и тут до меня доходит, что это русский язык. Хер моржовый блатыкает по-русски.

— Простите? — отвечаю на английском.

— Вы не говорите по-русски? — Он переходит на английский.

— Нет, я родился в Штатах.

Он поднимает паспорт:

— Здесь сказано, что вы родились в Смоленске.

Тут у меня сзади на шее все вены становятся толщиной со струну фендеровской бас-гитары. Твою мать! Я дал ему не тот паспорт! Я дал ему русский паспорт. Я теперь Игорь, а не Френдли. Полный здец.

— Э… Ну да. Родился, но потом мы переехали… мои родители переехали в Америку, когда… когда мне было шесть месяцев, так что… в душе я…