Но Элизабет плохо себя чувствовала, и родители боялись оставлять ее одну, поэтому приехала только Кэтрин. Сестры виделись редко: Элис до сих пор таила в душе обиду, хотя и старалась этого не показывать. И теперь изумилась расцветшей красоте Кэтрин: та сияла, от нее словно исходили токи жизненной энергии. Высокая, золотоволосая, она была похожа на сказочную принцессу, спустившуюся в этот серый мир, чтобы дарить радость.

Саймон тоже был потрясен и не смог этого скрыть. При каждой встрече он буквально пожирал Кэтрин глазами, правда, объясняя это профессиональным интересом художника. Он ходил за ней как тень, совершенно забыв о предстоящей свадьбе. И Элис с грустной усмешкой наблюдала за сестрой: та снова уводила ее мужчину, нисколько не заботясь о мнении окружающих.

Прирожденная охотница, именно она была настоящей амазонкой, расчетливой, умело пользующейся слабостями жертвы. Через неделю Элис, которой надоело быть третьей лишней, собрала чемодан и, не попрощавшись, не предупредив даже Мадлен, уехала в Италию. Нельзя сказать, что все это слишком расстроило ее, но неприятный осадок остался.

Что ж, видно не судьба — так Элис утешала себя, бродя по улочкам Рима и любуясь старыми домами. Денег, которые она понемногу откладывала, должно было хватить на несколько месяцев безбедного существования. И можно было не беспокоиться о будущем, не искать выхода из глупейшей ситуации, когда родная сестра раз за разом отнимает у нее надежду на счастье.

Она успокоилась: к чему сожалеть об упущенной возможности? Не проще ли тихо плыть по течению и не гадать понапрасну, к какому берегу тебя принесет и что ожидает там — радость или печаль. Если Саймон так быстро охладел к той, кому клялся в вечной любви, значит, это удача, а не несчастье — их несостоявшаяся свадьба.

Весь август и сентябрь Элис прожила в Риме, и это было похоже на сон. Одиночество, которое раньше пугало, теперь казалось благом. Она и не подозревала, насколько устала от мимолетных встреч и знакомств, от пустой болтовни, от светских сплетен, от бесконечных вечеринок и фуршетов. А этот древний город дарил покой и тишину. Прикасаясь к замшелым камням, хранящим память о великих правителях и полководцах, Элис думала, что ее переживания — ничто перед вечностью. Все проходит, все когда-нибудь исчезнет, так стоит ли мучить себя, если ничего не в силах изменить.

В эти дни Элис, поддавшись внезапному порыву, начала вести дневник. В крохотном магазинчике, торгующем разными забавными вещицами, она купила толстую старинную тетрадь в сафьяновом переплете и как-то вечером, глядя из окна своего номера на яркие звезды, взялась за ручку. И просидела за столом до утра, изливая на желтоватую бумагу всю накопившуюся горечь, избавляясь от тяжести страданий, то плача, то улыбаясь воспоминаниям.

С той ночи Элис посвящала дневнику хотя бы несколько минут ежедневно. Оказалось, что это неплохая терапия, ничем не хуже бесед с психоаналитиком. Только бумага, в отличие от докторов или подруг, хранила тайну и не давала советов, не учила жизни и не требовала ответного внимания.

Все было замечательно, Элис чувствовала себя прекрасно, пока однажды в открытом кафе не услышала за спиной почти забытый голос.

— Это вы?

Она вздрогнула и обернулась, всем своим существом узнавая это смуглое лицо, озаренное радостной и одновременно смущенной улыбкой.

— Мэтью?

Первым ее желанием было броситься вон, укрыться где-нибудь, спрятаться, затаиться. Эта встреча не сулила ничего хорошего, кроме возвращения боли. Но Элис сдержалась, хотя это стоило ей неимоверных усилий.

— Вы давно в Риме?

— Я и не надеялся вас здесь найти.

Они заговорили вместе и тут же, смешавшись, замолчали. Вдруг Мэтью, не обращая внимания на окружающих, встал перед Элис на одно колено и покаянно сложил руки на груди.

— Скажите, что не держите на меня зла, — сказал он негромко. — Прошу вас…

Сидевшие в кафе люди обменивались понимающими взглядами, бармен из-за стойки крикнул что-то ободряющее. И Элис, растерянной и ошеломленной, не оставалось ничего иного, кроме как кивнуть и прошептать еле слышно:

— Я не сержусь, честное слово. Все в порядке.

Мэтью осторожно взял ее руку и приник к ладони в долгом поцелуе. Зрители зааплодировали, и кто-то крикнул на ломаном английском:

— Береги ее парень! А то уведем красавицу!

Элис покраснела, но не удержалась от улыбки: коленопреклоненный Мэтью походил на печального Пьеро и был так прекрасен, что остатки обиды испарились мгновенно.

— Встаньте, пожалуйста!

Она попыталась приподнять его, но пошатнулась и потеряла равновесие. Мэтью успел подхватить ее — и в следующую секунду их губы соприкоснулись. Это было как удар тока, как ярчайшая вспышка молнии. Элис резко отстранилась, но ощущение близости, сладость поцелуя потрясли ее до глубины души.

— Простите, — пробормотал Мэтью, — я такой неловкий.

Элис подумала, что эта неловкость очень ей нравится, но не стала высказывать свои мысли вслух. К ним уже спешил хозяин кафе, полный пожилой мужчина, неся на подносе бутылку шампанского и два фужера.

— За счет заведения! — воскликнул он, и посетители приветствовали его щедрость одобрительными возгласами. — Счастья влюбленным!

Элис и Мэтью, поблагодарив хозяина, уселись за столик. Оба были немного смущены всеобщим вниманием, а еще больше последним пожеланием.