— Я дурная, испорченная девчонка, — произнесла она задумчиво. Почему-то решила, что мне нравится Охота, и зарегистрировалась в МЭК. А убить… убить не смогла.

Фрелейн сочувственно покачал головой.

— Но я, разумеется, продолжаю оставаться участником Игры. И теперь, хотя я не выстрелила, я стала Жертвой.

— Почему же вы не наняли сыщиков? — спросил он.

— Я никого не смогу убить, — пожала она плечами. — Просто рука не поднимается. У меня даже пистолета нет.

— Храбрый же вы человек, — поежился Фрелейн, — сидите здесь, на открытом месте.

Такая глупость его поражала.

— А что делать? Ведь от Охотника не укрыться. И потом, у меня нет таких денег, чтобы куда-то уехать.

— Когда речь идет о спасении… — начал Фрелейн, но она перебила его.

— Нет, это дело решенное. Надо расплачиваться за свое легкомыслие. Когда я держала свою Жертву на мушке… когда я поняла, как легко можно… убить человека…

Она взяла себя в руки.

— Не будем о плохом, — сказала Джанет и улыбнулась.

Улыбка ее очаровала Фрелейна.

Они разговорились. Фрелейн рассказал ей о своей работе, она — о себе. Оказалось, что ей двадцать два года и она пробовала — правда, неудачно сниматься в кино.

Они поужинали вместе. Когда же она приняла его приглашение сходить в Гладиаториум, Фрелейн почувствовал себя на вершине блаженства.

Остановив такси — похоже, он все время только и делал, что катался по Нью-Йорку в такси, — Фрелейн открыл перед ней дверцу.

Она села в машину. Фрелейн заколебался. Он мог застрелить ее прямо здесь, сейчас. Более удобный случай вряд ли представится.

Но он сдержался. Подождем еще немного, сказал он себе. Гладиаторские игры в Нью-Йорке по сравнению с теми, что он видел в других городах, отличались, пожалуй, только более высоким мастерством участников. Программа же не блистала новизной: сначала, как всегда, поединки на мечах, саблях и шпагах (естественно, все схватки продолжались до смертельного исхода). Затем следовали единоборства с быками, львами и носорогами. В заключительном отделении сцены из более поздних времен: бои лучников на баррикадах и поединки на высоко натянутой проволоке.

Вечер прошел изумительно. Провожая Патциг домой, Фрелейн старался скрыть растущее смятение: до сих пор ни одна женщина не влекла его так сильно. И именно эта женщина оказалась его официальной Жертвой.

Он не представлял себе, что делать дальше. Джанет пригласила его зайти. Сев рядом с ним на диван, она прикурила от массивной зажигалки и откинулась на спинку.

— Когда ты уезжаешь? — спросила она.

— Точно не знаю, — ответил Фрелейн, — но, наверное, послезавтра.

Она коротко вздохнула.

— Я буду без тебя скучать.

Наступило молчание. Потом Джанет встала приготовить коктейль. Когда она выходила из комнаты, Фрелейн смотрел ей в спину. Пора, подумал он, коснувшись кнопки.

Но момент был безнадежно упущен. Он не мог застрелить ее. Нельзя убить девушку, которую любишь.

Мысль, что он влюбился, потрясла Фрелейна. Он ехал в Нью-Йорк, чтобы убить эту девушку, а вовсе не для того, чтобы жениться на ней!

Она вернулась с подносом и села напротив него, глядя в никуда с тем же пустым, безнадежным выражением

— Джанет, — решился он. — Я люблю тебя.

Она подняла голову. В ее глазах стояли слезы.

— Не надо, — вырвалось у нее. — Я же Жертва. Я не успею дожить до…

— Тебя никто не убьет. Я твой Охотник.

Она пристально посмотрела на него, затем неуверенно улыбнулась:

— Ты хочешь меня убить?

— Перестань, — сказал Фрелейн. — Я хочу жениться на тебе.

Джанет очутилась в его объятиях.

— Боже мой! — всхлипнула она. — Это ожидание… я так измучилась…

— Все позади, — успокаивающе шептал Фрелейн. — Ты только представь, как мы будем рассказывать эту историю нашим детям: папа приехал убить маму, а вместо этого они поженились…

Она поцеловала его, потом закурила.

— Давай собираться, — начал Фрелейн. — Прежде всего…

— Постой, — остановила она его. — Ты ведь не спросил, люблю ли я тебя?

— Что?

Продолжая улыбаться, она направила на него зажигалку. Внизу на корпусе виднелось черное отверстие — как раз для пули тридцать восьмого калибра.

— Что за шутки? — крикнул он, вскакивая.

— Я не шучу, милый, — ответила она.

Словно пелена спала с глаз Фрелейна: как он мог считать ее девчонкой? Глядя на нее сейчас, он понял, что ей далеко за тридцать. Каждая минута напряженной двойной жизни убийцы оставила след на ее лице.