А… вдруг… она это себе придумала? Ей показалось? Она ждет поймать этот взгляд, а он совсем обычно поведет глазами. Брови нахмурит. Или, наоборот, улыбнется снисходительно чужой грубой шутке. Как все.

И он чувствует то же самое? Раз посватался.

Нюрка стала избегать Матвея. Бредила, жила, как в полусне, а встретить боялась. Чтоб не разрушить чары.

“Это он? — погладила подруженьку-сосну по шершавой коре. — Это оно и есть? То самое, чего ждала душа. Матвей?” Нюрка голову задрала. До чего ж сосна высокая, верхушки не видно. И где-то там облака плывут. Вольные. У Нюрки голова закружилась. Побрела домой.

Через четыре месяца Матвей женился на Марусе. Первая свадьба в их Волчьей Балке. Собрались взрослые, набежали дети. Скромное угощение казалось царским.

“Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была, — затянул кто-то звонко, — одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра”.

“Молодая” засмущалась, спрятала лицо у Матвея на груди. Он обнял ее взрослым солидным жестом.

“Роспрягайтэ, хлопци, конэй та й лягайтэ спочивать…” — запел было дядя Мыкола. Однако голос у него пресекся. До раскулачивания держал он коней. И теперь убивался за ними больше, чем за всем остальным своим добром. Мужики постарались, чтоб не попал он в коногоны. Не рвал себе сердце при виде ослепших от подземной работы коняг горемычных. Пусть помнит своих славных лошадей.

Хохлы не дали оборваться песне, подхватили дружно: “А я пиду в сад зэлэный та й крыныченьку копать!”.

У дядечки Степаныча оказался неожиданно красивый и густой голос: “Ой да не вечер, да не вечер, мне малым-мало спалось…”

Он так пел, что за душу брало.

“…Мне малым-мало спалось да во сне привиделось”.

Нюрка, примостившаяся у выхода, заплакала, это же как будто про нее пелось. Встала и потихоньку вышла. Во дворе какой-то мужик смоктал цигарку. Так жадно только младенцы, оголодав, тянут материнские титьки да шахтеры, томившиеся целый день в забое без табака, самокрутки.

— Не горюй, Нюрка, будет и тебе князь, — утешил он.

“Нету есаула, как в песне, кто б растолковал мне горькую мою участь”, — думала она по дороге домой, уходя подальше от веселья.

— Зря… — вздохнул вечером, глядя на зареванную Нюрку, отец, — Матвеев батька, говорят, червонцев царских зашил в пояс и привез. Бедствовать не будут.

Похоже на правду. У Нюрки дома ложки деревянные, самодельные. Да пара мисок на все про все. Матвеевы родители какой-никакой посудой обзавелись. Люди поговаривают, что и строиться скоро начнут по-настоящему.

А дядя Мыкола первым делом возвел конюшни. Мужики решили, что хохол умом тронулся: конюшни без лошадей. А польза вышла всем. И развлечение. Мыкола зазывал к себе кочующих мимо Волчьей Балки цыган. Они торговали по мелочи, меняли всячину. Цыганки гадали и пугали баб казенным домом и дальней дорогой. Можно подумать, мало казенного дома и дороги всем здешним выпало. А Мыкола тем временем пестовал цыганских коней, морды целовал и запахом ихним надышаться не мог.

Пришел мужик с Холодной Балки. Там построились уголовники, которым разрешили поселение.

— Цыгане у вас?

Можно подумать, ослеп. По юбкам же ступает, разложенным вокруг сидящих на земле гадалок.

— Проверка завтра. Пусть снимаются. А то и вам достанется, и их заберут.

Вот откуда уголовники наперед знают?

Цыгане засуетились.

Юрка-цыган, скрипя сапогами, подошел к Нюрке. Посмотрел в глаза, как в душу заглянул.

— Поехали со мной! — заговорил страстно. — Поехали! У вас как в клетке. Я тебе волю покажу. Степь за Волчьей Балкой громадная. Ковыль носит. Кони поскачут, нас унесут.

Глаза у него чернющие, где зрачки — не разберешь. Оттого они как омуты. Утонуть можно. И все забыть. Кудри темной шапкой. Нос чуток крючком, но это лица не портит. Придает только схожесть с какой-то гордой птицей. Орлом. Под правым глазом на смуглой щеке малюсенькая родинка. Ждет, чтоб ее расцеловали горячие губы.

— Поехали со мной. Мы сначала в Бессарабию. Там сытно. А потом дальше, куда глаза глядят, — он понял, что Нюрка колеблется, и сыпал доводами.

— Твои тут скажут, что похоронили тебя. А мы новый документ выправим. А?

Документ — это, конечно, враки, какие у цыган документы. Но может, и правда? Упорхнуть вольной птицей. В неведомую Бессарабию. С Юркой. Утонуть в его глазах-омутах, миловаться его родинкой? Разве ее что держит?

У Нюрки в голове помутилось было. Нашла в себе силы покачать отрицательно и пойти прочь. Вот бежать сил не было. Тянуло обратно.

— Ох, и счастливая же ты, Нюрка, — поднялась глупая баба с земли, где ей цыганка гадала, — мне б такого красавчика. Все б забыла в его объятиях.