Шрифт:
Собственно, на том и разошлись.
Промучавшись всю ночь, изругав себя самыми последними словами за слабодушие, на следующее утро Герард Гаврилович потащил себя к стоматологу, где под вой бормашины выслушал рассказ старого зубного врача о том, что тот помнит зубы всех своих пациентов и не забудет уже до самой смерти. От зубов Герарда Гавриловича в это время шел дым и исходил запах горелой кости.
Из поликлиники он отправился в прокуратуру, где был сразу призван пред грозные очи самого прокурора города Лихоманска Туза.
– Ну, штаны не порвал, когда бандита на улице брал? – грозно прогудел Туз. – Орел! Только учти, зря ты старался! Задержанного твоего отпустили. Санкцию на его арест я не дал. И Мурлатову об этом уже сообщил, а то он что-то очень шустрый стал – чуть что, сразу за решетку, а есть доказательства или нет, его не волнует!
– Почему? – с трудом ворочая онемевшим от укола языком, спросил Герард Гаврилович.
– А потому что фуфло все оказалось, – неожиданно грубо ответил Туз. – Этот малахольный староста церковный отказался от своих показаний. Говорит, не тот это человек, которого он в церковь пустил. Его, понимаешь ли, лысина с панталыку сбила. Они оба лысые, только тот, что грабить пришел, он с бородкой был. Вот так! А вчера он про это обстоятельство от потрясения духа и усталости телесной забыл… Да этот лысый, которого ты заломал, и не мог украсть. Я же его знаю. Фамилия его Пирожков, он по одному делу как пострадавший проходил. Его адвокат Шкиль тогда защищал… Так назащищал, что пришлось этому Пирожкову с работы уходить, потому что над ним все потом потешаться стали!
– А-а… – едва раздвинул бесчувственные челюсти Герард Гаврилович, ошеломленный уже не только пыткой в зубоврачебном кресле, но и обрушившимися на него новостями.
– Ладно, – махнул рукой Туз. – Ты, раз больной, не говори, а слушай. Пирожкова-то мы отпустили, но панагиар из церкви все-таки кто-то попятил? Попятил. Так что искать его все равно надо. Мне по этому делу знаешь кто уже звонил? Архиерей! Во! По нынешним временам это, считай, секретарь обкома по идеологии, не меньше. Так что давай изымай дело о хищении из храма, принимай к своему производству – и вперед. Каких хочешь оперов с агентурой подключай, криминалистов, экспертов, а панагиар найди. Это теперь, как раньше говорили, дело политическое. Ты про подвиги и славу мечтал? Мечтал. Вот и геройствуй теперь. Для начала место преступления как следует исследуй. А то эти мурлатовские следопыты туда, по-моему, и не выезжали… Мне учитель мой по следствию Степан Федорович Скопенко в голову намертво вбил, на всю оставшуюся жизнь: доскональный и добросовестный осмотр места преступления – самый прямой путь к раскрытию этого преступления. И главное – надо хорошо поизучать пути подхода и отхода преступника к месту и от места преступления, со свидетелями в округе поработай. Так что каждый сантиметр там обнюхай, хочешь, песок через сито сей, а следы найди. И помни – они всегда есть, если искать упорно и от всего сердца. Давай, Гаврилыч! Не посрами православных и родную прокуратуру!
Попробуйте представить себе жизнь молодого человека по фамилии Гонсо!
При этом еще зовут его всего-навсего Герард. И никакой он не артист, не певец и не художник.
Нет, если ваша фамилия Сидоров или Колотушкин, вам не удастся понять, что пришлось пережить этому человеку. И даже то, что он имеет вполне сермяжное отчество Гаврилович, ничуть не облегчало, а только усугубляло его положение.
Герард Гаврилович Гонсо!
Едва заслышав такое сочетание слов, все сотрудники отделов кадров, работницы паспортных столов и обитатели начальственных кабинетов поднимают на их носителя задумчивые и веселые глаза, в которых так и читается безмолвный вопрос: это где же такие имена находят и что за ними скрывается? Матерый мужик при этом задумчиво покачает головой, а сердобольная старушка участливо вздохнет: каких-каких только фамилиев на свете не бывает!
Вы скажете – ну и что тут такого? Подумаешь, фамилия – Гонсо. Если покопаться в памяти, можно вспомнить фамилии куда позабористее и повеселее, которые и произносить-то вслух неприлично.
Так-то оно так, но попробуйте представить себе еще и вот что – в ответ на неминуемый вопрос, откуда такие фамилии берутся, вам приходится мужественно отвечать, что фамилия эта монгольская, и, стало быть, сам Герард Гаврилович в некотором роде монгол…
Ну а потом происходит неминуемое.
Всякий российский человек, особенно постарше, услышав про монгола, на глазах веселеет и невинно спрашивает Герарда Гавриловича: а напомни-ка ты мне, мил человек, как звали первого монгольского космонавта?
И ничего тут не поделаешь, потому что в свое время российские люди были так ошарашены свалившимся на них с неба заковыристым имечком, что оно сразу вошло в легенды и анекдоты. При том, что ни одному российскому человеку было не дано произнести его единым духом даже под страхом смертной казни. А только после первой рюмки и под страхом гореть вечно в геенне огненной.
Так что Герард Гаврилович в некотором роде был уникум. Он был, может быть, единственный русский человек на всем свете (а он всю жизнь ощущал себя именно человеком русским и никаким иным, и ничего в нем не шевелилось и не пробуждалось, когда он усилием воли искал какую-то иноземную примесь во всем своем организме и тайниках подсознания), который в любой момент дня и ночи мог без всякого усилия выговорить невозможное имя первого монгольского космонавта – Жугдэрдэмидийн Гуррагча…
Мало того, если слушателю не хватало впечатлений, Герард Гаврилович тут же называл и дублера Жугдэрдэмидийна Гуррагчи – Майдаржаввын Ганзорик.
А если был в приподнятом настроении духа, то и уточнял, что Ганзорик – это сокращенное имя, придуманное для облегчения жизни русским коллегам, потому как полное имя – Ганзорихуяк…
Вы спросите, а зачем Герард Гаврилович подвергал себя всем этим испытаниям? Ответил бы всем любопытствующим, что его фамилия немецкая или даже испанская, так ни один бы российский кадровик, ни одна российская паспортистка, ни один российский начальник и ухом бы не повел. Ну, немец и немец, подумаешь, делов-то!
Так-то оно так, но здесь как раз и кроется загадка всего характера нашего героя. Поняв его тут, можно понять и все его отношение к жизни и ее смыслу.
Когда-то, на заре туманной юности, в 1981 году, когда советские граждане узнали фамилию монгольского космонавта, он впервые услышал этот сакраментальный вопрос. Случилось это в школе, было ему одиннадцать лет, учился он в четвертом классе. И судьбе было угодно, чтобы он прямо на уроке неосмотрительно сообщил, что у него, как и у нового космонавта, есть монгольские корни. Зачем? Да кто ж разберет душу юноши, переживающего впечатления от половозрастного созревания. Учительница, которой мудреное имя самой никак не давалось, посмотрела на ученика Гонсо с явным неодобрением, подумав, что ученик над ней издевается, и громко сказала: