Отправил письмо на «Фениксе», на котором отплыл в Охотск «начальник духовной миссии» на Кадьяке архимандрит Иоасаф, — тоже громкое название почти несуществующего духовного заведения Иоасаф должен был добраться до Иркутска, там быть хиротонизирован в епископа и вернуться на «Фениксе» же в порт Святого Павла на Кадьяке в следующем году.

Баранов вышел на скрипучее крылечко, прихрамывая на больную ногу. Последние дни особенно сильно мучился он от приступов ревматизма. Его сожительница, молодая индианка — теперь ее звали Анной Григорьевной — вышла за ним, набросила ему на плечи меховой тулуп и молча удалилась. Неразговорчива была Анна. Редко обменивалась словом с Барановым — помехой, может быть, был язык. Он все еще с трудом объяснялся на языке ее племени, а она так же с трудом могла произнести на ломаном русском несложную фразу.

Вышел Александр Андреевич на крылечко, прищурился, потянул носом: теплый пар идет от земли, нет никакого сомнения — весна в полном разгаре. Жадно втянул в свои легкие свежий, потеплевший воздух… аппетитно причмокнул…

— Благодать! — с чувством сказал он, не обращаясь собственно ни к кому. Потом оглянулся назад, на вышедшего вслед верного и способного помощника Ивана Кускова: — Что, Иван, весна-то пришла! Ишь, как теплом от земли тянет. Скоро и море уляжется, можно будет рискнуть и на Ситке побывать, посмотреть, что они там делают

— Это неплохо, Александр Андреевич, да вот что беспокоит меня, весточки все нет из России. Что там случилось?

Кусков медленно обежал глазами горизонт, точно все еще надеясь вдруг увидеть паруса приближающегося корабля. Но все было без перемен. Куда ни кинешь взгляд — повсюду ширь безграничного океана, по которому-то там, то здесь вздымаются белые гребни заваливающихся волн. Ни корабля, ни даже утлого суденышка…

Баранов задумчиво посмотрел на океан…

— Да, что-то там случилось. «Феникс», как видно, погиб. Сам помнишь, в прошлом году мы с тобой нашли обломки с корабля, ящик свечей, которые, надо полагать, наш новоявленный епископ Иоасаф вез сюда… Знаешь, Иван, я думаю, нужно нам с Ларионовым на Уналашке связаться… Может он что знает. Давай-ка, отбери кого покрепче, снабди две байдарки, да пусть попробуют, авось доберутся до Ларионова.

Кусков посмотрел на своего патрона с некоторым замешательством…

— Нелегкий это путь, Александр Андреевич, смотри, каков океан-то! Посылаешь их на верную погибель!

— Знаю, не слепой! — с раздражением бросил Баранов. — Выбора у нас нет: или рискнуть двумя или тремя людьми, или же всем сидеть здесь, сложа руки, и ждать голодной смерти. Смотри, как цинга уносит наших работников одного за другим. Ведь скоро некому будет и рыбу ловить Нет мочи ждать больше! Иди-ка, иди, оснасти пару байдарок. Путь трудный, сам знаю, но… мы сами-то его осилили, когда сюда ехали, сделали невозможное. Вот и сейчас нам нужно вделать такое же невозможное дело — надо думать о спасении всей нашей колонии здесь. Ну а если неудача, потонут, на то и Божья воля, помолимся за души усопших, монахи панихиды отслужат, — добавил он с кривой усмешкой.

Небольшого роста, широкоплечий, кряжистый, точно плотно вросший в землю дуб, Баранов обладал неимоверной силой воли, упрямством и настойчивостью, доходивших иногда до фанатизма. Почти с самого своего проезда в новые русские земли в Америке столкнулся он с таким же своевольным, упорным фанатизмом монахов духовной миссии, особенно с ее наставником — архимандритом Иоасафом. Нашла, что называется, коса на камень. Начались мелкие придирки друг к другу. Непонятны были монахам грандиозные планы Баранова, его мысли — развернуть, расширить русские владения. Все, что они видели на Кадьяке, это грязь, разврат, невежество и полное отсутствие самых элементарных удобств. Баранов все это видел сам, но ничего поделать не мог. Компания хронически не досылала ему ни припасов, ни материалов, ни провизии, ни обещанного имущества для широко планируемой духовной миссии. Монахи же во всем винили только Баранова. Это его озлобляло, и он время от времени отвечал им мелкими, ненужными придирками.

— Ну а как монахи-то, все бунтуют, пыжатся? — спросил он.

— Да, все по-прежнему, Александр Андреевич. Все чего-то требуют, жалуются. Вот, говорят, мы им вина церковного не даем для причастия, а где его взять, если мы четыре года корабля из Сибири не видели?..

— Да, тяжелые люди, трудно с ними ладить. Ну, хорошо, Иван, иди-ка, распорядись насчет байдарок, снаряди там. Пусть сегодня и выезжают. Может, в два-три месяца вернутся обратно, привезут новости…

Проводил глазами Кускова, который, лавируя между грязными весенними лужами и перепрыгивая с камня на камень, исчез среди алеутских жилищ.

Задумался Александр Андреевич, вытянул свою больную ногу, временами ее растирая. Ушел мыслями в прошлое. Вспомнил трудные, тяжелые годы в Сибири, вспомнил свои первые шаги на островах — как нелегко было бороться не только с суровой природой севера, но и с косностью, невежеством и враждебностью людей, окружающих его. Много трудов положено в это предприятие, а еще почти ничего не сделано. Хватит ли сил продолжать дело, которым он руководил с таким упорством и настойчивостью? Кляузы, жалобы на правителя со стороны монахов, со стороны моряков, посланных ему «в помощь» — все это мешало ему в работе, тормозило дело, которому он отдал лучшие годы своей жизни.

Не стерпел раз Баранов, невыносимы ему стали условия работы, без помощников, без людей искренне желающих ему помочь, — написал письмо Шелихову с просьбой прислать на его место другого человека. Порядочность и честность не позволили ему бросить начатое и уехать, не передав бразды правления наскоро сколоченной администрации заместителю.

Результат оказался совершенно неожиданным. Вместо заместителя получил Баранов письмо от Шелиховой, где она писала, что муж ее умер, оставив дела в плачевном состоянии, что иркутские купцы объединились против Шелиховской компании, что вся их колониальная империя висит на волоске. Слезно просила его Наталья Алексеевна остаться на посту и своей суровой рукой, железной волей поддержать разваливавшийся остов организации. Остался Александр Андреевич, не дал пропасть делу, хотя только Бог да подневольные ему люди знали, каких невероятных трудов это ему стоило, сколько жизней было положено для упрочения дела Шелиховых.