Шрифт:
— Северное сияние, северное сияние! — послышался шепот.
Лазерные эффекты с точностью воспроизводили таинственное явление природы.
— Вы волшебница, — по достоинству оценил игру света Фред.
— Только учусь, — скромно заметила Лизавета.
«Зачем богатой наследнице такой тяжелый и крутой бизнес? К тому же она так красива… Что-то тут не то», — подумал Фред. Чутье профессионального журналиста никогда его не подводило.
«Подарок от алмазного короля — выглядит вполне правдоподобно, — словно отозвалось в хорошенькой головке Лизаветы. — Про маму актрису каждый подтвердит, главное, чтобы на след моего ненаглядного Любомирского не напал и чтобы его жена Натка теперь, когда все уже позади, ничего не узнала…»
2
Жена Натка была единственным человеком, которому Геннадий Любомирский доверял. Во всяком случае, он считал, что ближе ее нет никого на свете. И не ошибался.
Они познакомились еще в институте. Широкоскулая, с вздернутым веснушчатым носиком и длинными волосами цвета спелой пшеницы, она прошла по рядам, прижимая к груди экзаменационный билет, и села впереди него на вступительных экзаменах. Откликнувшись на кличку «Рыжая», Наташа покраснела и подсказала ему ответ на вопрос. Он понял, что понравился ей.
Они поступили на один курс. Нищая юность не баловала девчонок шмотками, но Наташа умела напялить на себя двухкопеечный наряд — обтянуть узкой юбчонкой круглые ягодицы, самопальным свитерком выпуклые груди — и выглядеть на улет. В отличие от него ее нельзя было назвать красавицей, но веселый нрав, призывные искорки и задор в зеленых глазах притягивали к ней многих. Мужчины чувствовали в ней что-то и западали. Она умела себя нести. Особенно если этого хотела. Когда Наташка вышагивала по институтским коридорам в высоких замшевых сапогах, чуть покачивая бедрами, девчонки с завистью косились на ее налитое, пышущее здоровьем тело, ребята присвистывали вслед.
Несмотря на классную фигуру — высокий рост, узенькую талию, ноги что надо, — Геннадий считал, что она чуть простовата. Для него. «Не хватает изысканности, лоска», — размышлял он, когда сомнения, подкатиться к ней или нет, посетили его однажды в безрадостное пребывание «на картошке». В том, что ему не откажут многие, он не сомневался. Широкоплечий блондин с волевым красивым лицом, он был спортивен и ловок, отлично играл в институтском джаз-оркестре на пианино, поэтому легко покорял женские сердца.
С девчонками у Крокодила Гены, как его сразу двусмысленно нарекли на курсе, никогда не было проблем. В те времена так открыто, как теперь, о сексе говорить было не принято. Но говори о нем или нет, он царил в общежитских кроватях, в ледяных нетопленных дачах — подальше от родительского глаза, в неожиданно освободившихся от предков на пару-тройку часов квартирах. Вот тогда он, этот секс, приобретал необычные для передовых комсомольцев формы, и все продвинутые активисты и активистки, а Геннадий, естественно, относился к их числу, начинали жить одной шведской семьей.
Иногда общежитские девчонки, как бы под видом «репетиции» перед студенческими вечерами, оставляли Крокодила Гену на ночь (потому что в общежитии был рояль) и не отпускали по три дня. Домой он возвращался, как драный кот, похудевший, с синяками под глазами.
Геннадию нравилась дочка ректора. Худенькая, высокая, острогрудая. Она тонко чувствовала музыку, иногда они играли в четыре руки. Но у нее была маленькая дочь и где-то за границей работал муж, неосмотрительно оставивший ее доучиваться на родине.
Но дочку ректора на картошку не посылали.
В период уборки беспробудно шли проливные дожди, все ходили в резиновых сапогах, бедра и груди девчонок были спрятаны под телогрейками, а лебединые шейки — замотаны платками, хвостиками назад, так что увидеть хотя бы кусочек женского тела не представлялось возможным. А, как назло, очень хотелось, особенно после бутылки портвейна, распитого с ребятами на голодный желудок.
Однако, когда ночью Геннадия посетила гениальная мысль забраться в палатку к рыжей пышногрудой Наташке, его все-таки точил червь сомнения — может прогнать.
«Но попытка не пытка», — решил Генка и, нырнув в промокшую палатку, осторожно расстегнул молнию ее спальника, за которым последовали тридцать три одежки.
Наконец его холодные руки нащупали то, к чему стремились: упругое тело, груди, словно твердые мячики, и теплые соки между ног, томившиеся в ожидании именно его, как она призналась позже.
Наташа не прогнала красавца Генку, наоборот, жарко прижалась и позволила все, чего не позволяла никому.
С тех пор прошло двадцать пять лет. Ее объятия не остывали.