— Мамочка, у тебя голова болит?

— Болит. Наверное, давление опять. Ничего, дочка, не волнуйся, ложись спать — тебе завтра рано вставать. Я сейчас таблетку адельфана выпью — и все пройдет.

Но Полина знала, что не пройдет. Мама уже давно страдала головными болями. Врачи говорили, очень стойкая гипертония. Бедная мама. Если бы Полина только знала, как ей помочь. С этими мыслями девочка отправилась в постель. «Интересно, — думала Полина, — и как же это я могла определить, что у мамы началась головная боль?» И, уже засыпая, она почувствовала, что за стенкой у их соседа Романа Евгеньевича разболелся зуб (и она могла поклясться, что это верхняя шестерка слева), а у соседки из сорок восьмой квартиры ломит поясницу.

Утром Полина, как всегда, забежала за Диной, чтобы вместе идти в школу. На лестничной клетке девочки повстречали Романа Евгеньевича.

— Здравствуйте, Роман Евгеньевич! На работу? — поинтересовалась Дина. Роман Евгеньевич был добродушным, веселым человеком и любил при встрече поболтать с девочками о школьных шалостях.

— Здравствуйте, здравствуйте, молодое поколение! За пятерками побежали? Ну-ну.

— Роман Евгеньевич, а зуб у вас больше не болит? — простодушно поинтересовалась Полина.

У Романа Евгеньевича медленно вытянулось лицо, а глаза приобрели округлую форму.

— Зуб? — заторможенно повторил он.

— Ну да, зуб. Ведь у вас же вчера вечером болел зуб справа вверху?

— Д-да… Болел… Но откуда ты знаешь? — Он в остолбенении уставился на Полину.

Не найдя, что сказать, Полина пробормотала что-то вроде: «Мы опаздываем», и девочки припустили вприпрыжку.

— Может быть, объяснишь, что происходит? Ты же до смерти напугала соседа. Как ты узнала, что у него зуб болел? У тебя что, «жучок» в розетке? — набросилась Дина на подругу.

— Подожди, Дина, я тебе все расскажу.

И Полина рассказала про то, как обнаружила у себя необыкновенную способность понимать чужую боль.

— Полька, надо тебе сказать, что твоя способность появилась вовремя. У меня Дана заболела, не знаю, что и делать с ней. Ничего не ест, лежит и повизгивает. Сердце кровью обливается, на нее глядючи. Мы с мамой чем только не пробовали ее лечить, с ветеринаром советовались — ничего не помогает.

Дана лежала под батареей с грустными глазами. Нетронутая миска с едой красовалась как бесплатное приложение. «Больно, больно», — услышала Дина жалобы собачки, но что именно у нее болело, было не понять. Полина сразу с порога заявила:

— Я не помню, как эта болезнь называется… Отит, что ли… В общем, у нее ухо болит.

— Ты уверена?

Полина пожала плечами.

— Не веришь — не надо.

— Ладно, спасибо тебе. Как лечить уши, моя мама знает хорошо. Надеюсь, что теперь мы ее вылечим.

— Ты, пожалуй, возьми его назад. Он, конечно, красивый, но, если честно, мне страшно его даже в руках держать. — И Полина протянула Дине черный кристалл. Та молча спрятала его в карман, где лежали еще два точно таких же.

Дина вышла провожать Полину.

— Знаешь, Дина, сначала мне все это понравилось. Прикольным показалось.

— Ты о чем?

— Ну, чужие болезни знать. Я всем соседям сказала, что у них болит, они рты пооткрывали от удивления. А теперь от меня шарахаются. Наверное, боятся, что я — ведьма. А тетя Люся, которая нам молоко продает, вчера прямо до подъезда за мной бежала, упрашивала, чтобы я взялась ей аденоиды лечить. Говорит, у тебя получится: раз знаешь, что и где болит, значит, и лечить можешь. Мама вчера мне скандал устроила. Говорит, что я ерундой занимаюсь и ей перед соседями стыдно. Да я и так молчу уже, никому ничего не говорю. А молва уже пошла — не остановишь. Кстати, у Сергея Ивановича — геморрой, а у Петьки Петрова чирец в самом неподобающем месте.

— Поля, замолчи! Тебя слушать противно! Правильно тебе мать запрещает/Так ты всех нас оконфузишь друг перед другом. И вообще, я тоже тебе должна одну вещь сказать.

— Что за вещь? — насторожилась Поля.

— Ты меня прости, конечно, я ведь тебе не все рассказала про кристаллы. Но тогда ты бы меня не поняла и не поверила.

— А сейчас?

— А сейчас, наверное, поймешь. И поверишь. Я ведь вправду язык зверей понимаю. Помнишь, я пыталась тебе об этом сказать, когда мы к Фомичеву ходили?

— Динка… Неужели это правда? — Полина недоверчиво посмотрела на подругу.

— Ага. Правда, самая наичистейшая. И Барсук твой, правда, препротивнейшая тварь. А помнишь, как я у авдеевского песика шмеля нашла? Откуда бы мне знать, что он не бешеный? Вы же все к нему подойти боялись, даже Артем. А он визжал, что у него нога болит.

— Вот это да! Я даже подумать не могла! А вот, к примеру, что сейчас говорит этот барбос? — Полина указала на лохматого, страшного бродячего пса.

— Он говорит, что страшно хочет есть. И вообще, если ты думаешь, что это интересно, то ошибаешься. Это жутко. Моя мама тоже мне выговаривала: на прошлой неделе я приносила домой раненого голубя, ужасно голодную собаку, кошку, которую подрали собаки, и замерзшего щенка. Мама была в шоке. В самом деле, разве возможно приютить у себя дома или хотя бы накормить всех бездомных животных? Но я не могу пройти мимо их стонов и жалобных криков о помощи. Ты просто счастливая, что не слышишь всего этого.