Нет, и с этим вариантом ничего не вышло. В ближайший же воскресный день во время утренней поверки на площадку перед их бараком явился начальник блока и на ломаном русском языке заговорил:

— Если среди вас имеются мастера, плотники или слесари, три шага вперед!

На прошлой неделе по соседству тоже отобрали плотников и слесарей и куда-то отправили. Если не брешут, ходят слухи, что они теперь в мастерских работают. Конечно, под немецкой плеткой и в мастерских не мед. Но все же не то, что таскать камень в карьере. Леонид ткнул локтем Антона и Ильгужу, стоявших рядом.

— Передайте дальше, пусть действуют по моему примеру! — выступил вперед и заявил: — Я слесарь.

— Где работал?

— В МТС.

— Гут. Следующий?

— Я плотник, — сказал Ильгужа, выйдя из строя за Колесниковым.

— Где работал?

— В колхозе.

— Гут. Следующий.

Леонид стоит спиной к строю, не может видеть, что там делается. Узнает своих лишь по голосу. Вот заговорил Ишутин.

— А ты где работал? — испрашивает у него немец.

— Изношенную ось земного шара менял, — нахально посмеивается Петя.

«Эх, и чего это Ишутин вечно беду на свою голову кличет? Не время бы сейчас!..»

Немец то ли не понимает, то ли нарочно переспрашивает:

— Где? Где?

— На кузне… Оси для бричек ковал.

— Гут.

«Уфф, кажется, пронесло, не понял немец издевки». Среди тех, кто назвался мастером, были все члены дружины. А вот голоса Сывороткина Леонид так и не услышал. Вечером, когда легли спать, ребята подошли к Никите, спросили:

— Почему ты не пожелал плехать вместе с нами в мастерские?

— Я сроду-то в руках топора не держал, даже дров наколоть не умею, — мрачно отшутился Никита.

— Мы тоже не ахти какие плотники, давай, давай записывайся! — наседали ребята.

— Ладно, подумаю, ежели не поздно.

Нет, почему-то он так и не записался. То ли побоялся, что немцы разоблачат обман и замучают, то ли что-то другое было у него на уме… Так разлучился Никита Сывороткин с однополчанами своими, с бойцами из роты капитана Хомерики… Ладно, Никита, не поминай лихом, мы-то бы тебя не бросили, ты сам предпочел отколоться…

После обеда погрузили на машину двадцать пять человек и привезли на аэродром возле городка Раквере, расположенного километрах в шестидесяти от Тапы. Поместили их в каменном здании, которое внутри мало чем разнилось от прежнего барака. Только здесь было чуть попросторнее. Да и народу было не так много — всего около двухсот человек.

— Да-а, — протянул Дрожжак, осмотрев новое помещение. — Нелегко будет бежать отсюда. Полы бетонные, до окон, троих во весь рост поставишь, не дотянешься. Да и дотянешься, мало проку. Такие решетки разве что толом подорвешь.

— Молодец, Николай! В другой раз, пожалуй, и я от тебя не отстану, — бодро сказал было Сажин, но вспомнил о чем-то и вдруг раскис. — А то подождем. Ведь ты уж бегал однажды.

— Тебе спортом приходилось заниматься, старина?

— А как же? Кто каждое утро дрова рубил? Кто из-под скотины чистил?

— В спорте разрешаются три попытки, а я пока что всего одну пробу сделал.

— Смотри, парень, доиграешься до беды. Смелость, говорят, города берет, но как бы тебе из-за смелости твоей голову не сломить. Лбом стенку не прошибешь, а здесь, я тебе скажу, все-таки можно еще жить. И работа не такая страшная, как на карьере, и кормят, хоть и не досыта, однако ног не протянешь. Когда гоняют картошку копать, малость и с собой можно прихватить.

Заиграли нервы у Дрожжака, заходили желваки, задергалось веко.

— Ну и шкурник же ты, однако, ярославский мужик! — накинулся он на Сажина, свирепо скрипнув зубами. — Если немцы будут хорошо кормить, не заставлять тяжелую работу делать, ты, стало быть, готов до конца войны в плену отсиживаться, а?

— Почему бы не посидеть? — сказал Сажин, то ли дразня Николу, то ли всерьез. — Говорю же, бегал уж… Поймают еще раз, капут тебе, повесят.

— Пусть их вешают, — упрямо отрезал Николай. — Чем тут заживо гнить, я лучше в землю лягу. Хоть на удобрение сгожусь.

— Ах, да что с тобой толковать! — Иван Семенович махнул рукой и пошел заниматься своими делами.

Впрочем, нет. Не собственные дела сейчас заботили его. Он разыскал Колесникова и рассказал ему про думки Дрожжака. Леонида тоже зло берет: «Так ведь договорились, чтобы не своевольничать, чтобы каждый шаг делать, рассчитавши и посоветовавшись. Эх, этот Дрожжак…»

Ночью между ними состоялся разговор.

— Я чувствую, Николай, что ты замышляешь, — начинает Леонид, по-братски обняв его. — Мы ведь в Луге еще организовали дружину, поклялись. А ты…