— А куда поедем?

— К теще на блины.

— Моя теща в Грузии. Жмем тогда прямо до Цицхвари.

Не успела машина тронуться, как прибежал запыхавшийся негр-матрос.

— Стоп! — Его широкие ноздри вздрагивают, словно крылья большой бабочки. Он протягивает Колесникову кинжальчик с плексигласовой ручкой. — Бери! Сувенир. — На ручке ножа были вырезаны буквы «М. Р.». Негр ткнул перламутровым ногтем в те буквы: — Майкл Роун.

— Спасибо. Данке. Я Леонид.

— Не данке, а сенкью.

— Сенкью, Майкл. — Леонид понимал, что такой подарок обязывает. Сунулся в карманы, порылся, поискал что-нибудь равноценное. Но что может найтись в его карманах!..

Майкл указал пальцем на звездочку на его пилотке.

— Звездочку твою просит.

— Понимаю. Да ведь жалко. Нашел ее в блокноте немца, которого взял в плен в Италии. Дорога как память.

— Отдай. У меня их две, поделюсь.

Леонид приколол к тельняшке Майкла маленькую красную звезду — эмблему Красной Армии. Тот на седьмом небе, улыбается, рот до ушей.

— Па-си-бо! — Вдруг он посерьезнел. Стал по стойке смирно, отдал честь: — Гуд бай, то-ва-риш.

— Гуд бай, Майкл. Спасибо. Сенкью. Приезжай в Москву!

— Москау! Сталинград! — Майкл поднял над головой огромный, крепкий кулак.

«Студебеккеры» покинули корабль и выехали в порт. А Майкл все стоял на палубе с поднятым к небу могучим кулаком. Подошел офицер, дернул его за рукав. Негр даже не взглянул на него. Глаза его были устремлены на колонну машин, уже скрывавшуюся за городскими зданиями, а сердце… Трудно сказать, где было сейчас его сердце. Может, Майклу хотелось бы сейчас быть вместе с людьми, сидящими в тех машинах. Эти парни не делят человечество на разные категории, глядя на разрез глаз или цвет кожи. И синеглазый, русоволосый Леонид, и широкоскулый узбек, лицом чуть побелее Майкла, вместе — за одним столом — обедали и спали бок о бок на одной палубе. А может, он думал про древнюю землю отцов — про Африку, охотился в джунглях, слушал перекличку тамтамов.

Офицер сжал его локоть, что-то сердито сказал. Майкл повернулся, в упор посмотрел офицеру в глаза и ушел с палубы.

Когда последний «студебеккер» с последними солдатами в кузове выехал в порт, корабль дал три отрывистых свистка. Это был прощальный привет: «гуд бай!..»

— Ишь ты! — буркнул Таращенко, откинув обеими руками упавшие на лоб волосы. — Какие внимательные, вежливые.

— Как же, на то и союзники.

— Эх, если б и после войны жить всем в мире и в дружбе.

— Почему бы нет? Так и будем жить, — уверенно заявил Логунов. Он был среди них, пожалуй, единственным, кто не жаловался вслух на жару. Стеснялся парень показать слабость.

— Поживешь с ними, — сказал Леонид, вспомнив, что делалось шестого июня. Когда американцы вошли в Рим, отряды итальянских и советских партизан собственными силами сумели очистить от врага город Монтеротондо. Это был настоящий праздник. Жители города мелом и краской чертили на стенах, заборах, столбах: «Эввива Руссия! Эввива Моска!..» Но на следующий день все эти приветствия и поздравления были или стерты, или замазаны. — Как волка ни корми, он все в лес смотрит. А капиталист, даже самый хороший, прежде всего волк.

— Эх, когда-то уж переведутся эти волки! — горестно вздохнул Сажин, имея в виду не только двуногих, но и четвероногих хищников. Каждую зиму на их деревню совершают налет волчьи стаи и десятками губят овец. Теперь-то они совсем, поди, распоясались. Мужички на фронте, в деревне, кроме хромого Федьки, и охотников не осталось.

— Не говорите-ка про эту нечисть, — морщится Мирза Алимжанов. — Особенно не могу шакалов терпеть! Их у нас степными волками называют. По ночам спать не дают, на сотни ладов скулят!

— В самом деле, будет вам толковать про волков, будет! — раскипятился Сережа Логунов. — Посмотрите, пирамиды впереди. Мы едем по древней стране фараонов!

Солдаты раздвигают брезентовый полог и, сощурившись, смотрят вперед — на пирамиды.

— Живые пирамиды…

— Живые тебе!.. Им по пять тысяч лет.

— Все равно живые, — с жаром сказал Сережа. — Они для истории живые. Сколько раз с тех пор разливался Нил, сколько битв прошумело тут, одного фараона сменял другой, падали целые династии, но пирамиды стоят неколебимо. Вот какие чудеса творят разум и руки человеческие, а война…

— Так ведь и войну человек своим умом придумал, — сказал Таращенко. — Значит, разум и творит и разрушает.

Леониду не хочется разговаривать. Жарко. А в кузове под брезентом душно. Солнце палит, не унимается. Вокруг пески. Куда ни глянь, бескрайняя бледно-желтая пустыня. Если смотреть долго, кружится голова, путаются мысли, возникает сомнение в пригодности планеты для людского существования. И лишь высокие деревья, растущие вдоль канала, изредка попадают в поле зрения и напоминают о том, что есть на свете зелень, есть жизнь.