— Как, он хочет сломать милый старый павильон? — вскричала с раздражением Лили и вскочила с места. До сих пор она спокойно полулежала в кресле и покачивала на кончике пальцев свой маленький сафьяновый башмачок. Она никогда не придавала особого значения старой фамильной вражде с ее поблекшими традициями. Все столкновения между позднейшими потомками, которые так огорчали тетю Варю, казались ей нелепыми и мелочными, и потому вначале она отнеслась так юмористически к мнимым огорчениям и печалям надворной советницы. Теперь же она получила убедительное доказательство злонамеренности неприятного соседа, поразившей ее в самое сердце. Она любила павильон, как дитя любит старого друга своих родителей, который качает его на коленях, рассказывает ему веселые истории и защищает от наказаний. Она всегда охотнее проводила время в старом восьмиугольном домике, чем в большом жилом доме. Здесь развивалась и протекала интересная жизнь ее кукол; в этом уютном уголке ее детское сердце было преисполнено сознанием собственного достоинства полноправной хозяйки, так как он служил ей приемной для ее маленьких гостей, приезжавших из города, и поэтому назывался даже «домиком Лили». Старые стены были свидетелями всех ее детских радостей, а также слез и горя, когда в доме укладывали чемодан и наставало время возвращаться домой.

— Ты, тетя, конечно, энергично воспротивилась этому? — поспешно спросила она.

— Ну, конечно, я объявила ему, что павильон прекрасно стоит на своем месте и я не позволю тронуть на нем ни одной черепицы; тогда он подал на меня в суд.

— Чудовище!

— И суд решил в его пользу. Я получила предписание удалить свою постройку с чужой земли в восемь дней.

— Это ужасно!.. И ты исполнишь это, тетя Варя?

— Я не трону ни одного камня. Она перевернулась бы в своей могиле, если бы это произошло но моей воле, — сказала она, указывая на портрет бабушки. — Пусть прекрасный господин сам позаботится об его уничтожении; помешать этому я, конечно, не могу.

— И он не замедлит это сделать, госпожа надворная советница! — сказала Дора, несколько минут тому назад вошедшая в комнату с тарелкой только что испеченных вафель, которую она поставила на стол. — Он спешит с этим делом. Да не будь окна, которое выходит к нему в сад, может быть, домик и не помешал бы ему. А то ведь старый Зауэр может открыть ставню и посмотреть на прекрасную даму, а это так опасно!

— А кто же эта дама? — спросила Лили смеясь.

— Вероятно, его жена, — гневно сказала тетя Варя.

— Ах, не верьте этому, госпожа надворная советница, — горячо возразила Дора, не замечая знаков своей госпожи, приказывавшей ей молчать, — это его возлюбленная! Фрейлейн Лили, он ведь совсем язычник и ревнив, как турок. Никто в целом городе не видал особы, которая у него живет, и даже его собственный кучер и лакей. Негр стоит на страже у ее двери и подает ей кушанье... Я не понимаю, да простит меня Господь, как христианин может терпеть подле себя такое чудовище! Я всегда пугаюсь до смерти, когда он открывает рот, и думаю о ките, поглотившем Иону... Дама всегда должна закрывать свое лицо густой вуалью, и когда едет кататься, то окна кареты всегда занавешены. Я стояла однажды у калитки на улице, когда мимо меня проехала карета и нежная ручка отдернула немного занавеску; на пальчиках блестели драгоценные кольца. Он настоящий изверг, коли может так обращаться с женщиной, да он и выглядит таким. Когда он едет в свое имение — ведь он купил громадный прекрасный Либенберг — и скачет но шоссе на своем вороном коне, то на всех нападает страх, — так он суров и заносчив.

— Он похож на отца, — сказала тетя Варя, обращаясь к Лили, — который считал весь свет тесным и положение, которое он занимал, низким. Он женился на дворянке, и так как она плохо чувствовала себя в мещанской атмосфере, то скоро купил себе дворянство. Купленное дворянство! Это, по старым понятиям, купленные заслуги... — Она отодвинула от себя прялку и встряхнула белый платок, лежавший на ее коленях.

— Я коснулась печальной темы, — сказала она, вставая. — Налей-ка мне, Лили, лучше чашечку чаю! Слышишь, какой у него прекрасный запах, пить его очень здорово.

Они долго сидели за чаем и разговаривали.

Уже наступили сумерки, и углы комнаты погрузились во мрак, который оттуда распространялся по всей комнате, окутывая постепенно часы и золотую раму портрета бабушки.

В саду миллионы листьев и цветов соединялись в причудливые фигуры, и не было ни малейшего ветерка, который нарушал бы их контуры.

Вдруг над группой акаций блеснул свет, и белые кисти их цветов озарились разноцветными огнями. В башне зажгли спускавшуюся с потолка висячую лампу. Прекрасная нежная женщина в белом атласном платье с волнами черных волос, спускавшихся на грудь, с бледным, как лилия, лишенным румянца лицом, облитая светом, склонилась вниз.

Некогда, она, наверное, шептала страстные слова любви, и ее белые руки обнимали его, который так отважно взбирался на балкон, презирая смертельную опасность; верно, несчастная дочь Капулетти не слаще улыбалась своему Ромео, чем ее нежное изображение здесь на стеклах окна. За этими фигурами на окнах безостановочно мелькала тень. Казалось, мужчина быстро ходил взад и вперед по комнате... Не был ли это коварный сосед, Синяя борода, который держал несчастную женщину в заключении, чтобы никто не видал ее прекрасного лица?

Лили не решалась предложить этот вопрос тетке, так как не хотела больше касаться ее душевных ран. В эту минуту в комнату вошел старый Зауэр с лампой. Скрип его сапог пробудил надворную советницу от легкой дремоты. Она улыбнулась и надела очки на заспанные глаза, чтобы почитать немного. Между тем Зауэр закрывал ставни. Прежде всего он закрыл южное угловое окно, пробормотав, бросая при этом робкий взгляд на Лили, что-то о «греховном зрелище». Чудные картины на стекле исчезли за безжалостными серыми ставнями. Лили взяла газету из рук тетки и читала ей, пока часы не пробили десять. С последним ударом надворная советница встала и проводила Лили в ее комнату, где поцеловала и пожелала ей покойной ночи.