Любое самое разрушительное землетрясение, зафиксированное когда-то в истории, будет выглядеть проказой младенчика сравнительно с этим катаклизмом.

Естественно, возникал вопрос о статистической вероятности подобного катаклизма. Он опирался на совершенно неведомое число распределений «ложных сфер мира» в лавовой бесконечности. Затем он перемножался с совершенно не известной науке скоростью лавовых течений. Все это противопоставлялось плохо выясненной ударной прочности «ложной» и «истинной» сфер мира, выводимой из неизвестных свойств внешнего слоя супералмаза. Затем все это разом…

Да, отдел «культуры науки» недаром внимательнейшим образом отслеживал поголовно все диссертации физико-философского направления. От этого явно зависела если и не прочность обволакивающего Сферу Мира каменного пояса, то уж, по крайней мере, сфера общественного спокойствия и порядка. Сумасшествие в науке должно было любым путем остаться чисто ее вотчиной, а не выплескиваться в народ напрочь сносящими мозги мировоззрениями.

Из десяти успешно приземлившихся членов экипажа ныне живы-здоровы всего два человека. Это уму непостижимо. Если кому-то из оставшихся повезет добраться до своих или просто на базу «Берегиня» окольными путями докатится слух, то никто из тамошних не поверит. Бюрос-Ут и сам бы не поверил, если бы не видел все лично.

К моменту, когда бесстрастные динамики приступили к непрерывному обратному отсчету, то есть «восемьдесят секунд до самоликвидации, семьдесят пять секунд до самоликвидации…», из всего экипажа вполне годными к строевой службе оставалось четверо. Кроме них, наличествовали еще и раненые. Разбираться смертельно — нет, времени, разумеется, не было. Поскольку Бюрос-Ут после удара люком на несколько секунд выбыл из игры, его бесцеремонно оттеснили в сторону, так что первым из спасенных оказался вовсе не он, а второй физик Чирини-Ук. Однако Бюрос столь быстро пришел в себя, что вполне сносно сумел отстоять свое право спасаться вторым. Штурман-навигатор Баньолу-Су не слишком напирал, потому как внезапно проникся состраданием к раненым, точнее, к своему коллеге Тэшэ-Ки.

Чирини-Ук уже раскупорил внешний просвинцованный люк и освободил проход. Кто бы мог ожидать от него такой прыти? Бюрос-Ут не стал отставать от этой «белой кости» и нырнул вслед. Система аэроспасения не соврала на счет «капсула на твердой поверхности и надувная лодка не требуется». Вокруг была тишь да гладь — кусточки, деревца: пару из них летная кабина расщепила и прихлопнула. Весь ад заключался внутри спасательной капсулы.

Бюрос-Ут вывалился из люка на землю: до нее был всего метр с мелочью. Затем на четвереньках — смертельный отсчет автомата преследовал его даже здесь — отполз метров на десять. Оглянулся. Из люка быстро вылез третий пилот Лютфэн-Бе. Он встал на ноги и рванул было подальше, но был остановлен выкриком изнутри. Вообще-то, крики и стоны из самой кабины доносились наружу достаточно скупо: что-то перекрыло проход. Это штурман-навигатор толкал впереди себя пораженного в живот штурмана-бомбардира Тэшэ-Ки.

«Тридцать секунд до самоликвидации», — объявили где-то динамики. Штурман-бомбардир явно ничего не соображал. Боль скручивала его штопором, и наплевать ему было на то, сколько секунд осталось до осуществления «операции окончательного засекречивания». Из-за этого скрючивания пропихивающий тело коллега-штурман никак не мог протолкнуть его через узкий тамбурок свинцовой оболочки. Потому и звал на помощь. Сейчас из люка торчала голова и плечи раненого. В сущности, осталось совсем чуть-чуть. В замершем на полпути Лютфэне-Бе боролись две силы. Одна — атавистическая — требовала бежать и спасаться, другая — исполнить долг перед товарищем и бомбовозными силами в целом. Вообще-то, в находящемся несколько подальше Бюросе эти силы тоже сражались не в шутку, но где-то подсознательно он рассчитывал, что помощь все же окажет третий пилот — ему было ближе.

«Двадцать секунд до…», — сообщил неугомонный автомат, и Лютфэн-Бе решился. Он развернулся назад, ухватил жутко дышащего раненого за плечи и рванул на себя. Где-то что-то застряло. А! Несчастный штурман уперся коленями.

— Тащи! — хрипло крикнул изнутри капсулы Баньолу-Су.

Третий пилот потянул тело на себя с новым усилием. В отверстии появились руки, туловище, вот уже и ноги.

«Десять секунд до…», — поведали динамики, когда рядом с ногами появилось бледное, будто он сам был ранен, лицо штурмана-навигатора.

«…самоликвидации», — договорил фразу автомат и тут же заглох. Что-то было не так. Видимо, это почувствовали все.

Бюрос-Ут был все еще на четвереньках более чем в десяти метрах от сцены, то есть попросту наблюдателем. Он хорошо видел, как третий пилот бросил раненого как есть и повернулся для бега. Видел, как штурман-навигатор тоже рванулся вперед, прямо через ноги свесившегося вниз штурмана-бомбардира. Он просунул руки, уперся ими в края комингса и уже даже вдохнул, предваряя усилие…

Автомат отсчета «окончательного засекречивания» обманул, умыкнул куда-то добрый десяток секунд.

Неожиданное свечение ударило Бюроса по глазам, а сразу же вырвавшийся звук оглушил. Но он все же находился в стороне и далеко, и потому так и остался в роли свидетеля происшествия — не более.

Там внутри испарились или сплющились взрывом, или прогорели насквозь, или все это сразу и одновременно все — живые и мертвые тела. Предметы исходно неживые тоже, видимо, исчезли. Каждые по-своему. Те, которые умели возгораться — пластмассы и поролоны, — тут же выгорели. Те, кои исходно умели лишь плавиться, — расплавились, потеряли форму и растеклись. Только все это произошло где-то внутри и не могло наблюдаться.