– Так точно, товарищ старшина!

– Молодец, Мурашов! Хвалю! Быть тебе начальником московской милиции! Видишь, Дурманов! – продолжил он. – Демократия торжествует по всей стране! Ты имеешь полное право жить там, где хочешь, – к примеру, хоть на Казанском вокзале. А нам положено беречь твой покой! Но пойми: мы ведь бережем покой и остальных граждан, которые вместе с тобой проводят свой досуг на Казанском вокзале. Вот почему ты не должен здесь курить! Пойми, Дурманов: твоя свобода, если судить по Гегелю, заканчивается там, где начинаются свобода и права другого человека!

– В смысле, арестуете, что ли? – глухо уточнил Дурманов.

– Нет, не арестуем мы тебя. Говорю же – свобода!

Саня Дурманов согласно кивнул: мол, точно, свобода…

– Лучше ложись рядом с Николаем. Поспи… Ночь уже… И утрись! А то вон кровь из ушей пошла! Ну-ка скажи быстро, почему у тебя кровь из ушей идет? Может, тебя бил кто? Может, ты подвергся бандитскому нападению? Ты скажи, Дурманов, и мы сразу отыщем этих разбойников!

– Что вы, товарищ старшина! Это я об угол скамейки… Случайно, так сказать!

– Молодец, что не врешь органам! Ну спи, болезный! Ночь уже…

И правда, была глубокая ночь, но, несмотря на это, в центральном пассажирском зале Казанского вокзала было удивительно многолюдно. Вокзал жил своей бурной ночной жизнью. У центрального входа и возле туалетов дежурили потертые вокзальные проститутки. Бегали многочисленные носильщики с тележками. Все они поголовно почему-то разговаривали по-татарски. Но основная масса народа толпилась у касс в бесконечных очередях. При этом большинство кассиров на рабочих местах отсутствовали, выставив в окошко таблички с надписью «Технический перерыв 15 минут».

Возле Сани Дурманова, уснувшего наконец-то чутким сном алкоголика, очередь выстроилась особенно длинная и беспокойная. Она с каждой минутой набухала беспросветным отчаянием и угрюмо колыхалась, как похоронная процессия, томящаяся в ожидании окончательного расставания с покойником. То к одному, то к другому члену этого печального человеческого сообщества подходили какие-то суетливые субъекты. Они что-то тихо предлагали людям, которые на эти предложения реагировали по-разному: кто-то отмахивался от них и гордо отворачивался; другие громко посылали надоедливых граждан куда подальше. Но парни, одетые, как один, в джинсы фирмы «Монтана» и куртки с рекламой фирмы «Проктер энд Гэмбл», проявляли настойчивость. И им удавалось с некоторыми очередниками договориться. Их куда-то уводили, и через четверть часа они возвращались, гордо прижимая к груди заветный билет.

– Сколько? – мрачно раздавалось из очереди.

– Тридцать – за плацкарт до Самары! Поезд через час…

– Ну ты даешь, Рокфеллер сраный! Это же четыре цены!

– А что делать? Ехать-то надо…

Очередь тяжело вздыхала и снова напряженно затихала в ожидании истечения затянувшегося на многие часы «Технического перерыва».

Главным занятием, скрашивающим долгое ожидание вокзальных страдальцев, было обсуждение того, что происходило в стране. Тон задавала интеллигентного вида женщина, которая периодически сжимала мелко дрожащие кулачки, упирала их в подбородок и, казалось беспричинно, заливалась слезами.

– Что с вами? – осторожно интересовались особо сочувствующие. – Вам плохо?

– Мне хорошо! – Дама судорожно сглотнула. – Это слезы счастья! Я горжусь, что живу в одно время с этим великим человеком. Я просто не могу сдержать свои чувства! Я когда о нем думаю, плакать начинаю.

– Кого это вы плачете? – спросила другая, толстая и неопрятная.

– Бориса Нодарьевича, лидера нашего, вот кого! Он настоящий герой нашего времени! – всхлипнула первая. – Жизнь свою сжигает дотла ради нас! Наперекор всему пошел…

– У нас, в Ляховке, его тоже все любят, – согласилась толстая. – Бывали в Ляховке? У нас там самый знаменитый во всей Ульяновской области сумасшедший дом… А может, и во всей РСФСР, – подумав, добавила она.

– Он у нас, в Мордовии, сидел, – вмешался бритый парень с наколками на пальцах в виде многочисленных колец и перстней. – За убийство! Он вроде как пацана зарезал и очень мучился потом.

– Вы с ума сошли! – решительно толкнул его в грудь маленький человек в очках и начал грозно размахивать книгой Анатолия Рыбакова. – Это у него отец сидел! У него папа – жертва сталинских репрессий! Какой младенец? Вы провокатор, милейший! Вы грязный осколок прогнившего режима!

Очкастый взмахнул книгой и почти ударил по лицу того, что в наколках. Но тот ловко увернулся и одним движением пригнул соперника к полу.

– А я тебе говорю, сидел он! Надежные кенты мне рассказывали, которые с ним шконку делили! Чифирили вместе! На волю провожали! Он в зоне на нож пошел за товарища! Там ему ухо и повредили – я по телику его ухо видел, то, что от него осталось. Начисто отсекли!

Очкастый дернулся, но тут же снова затих, слушая продолжение.

– Я, если хочешь знать, сам слышал по радио, как он на допросе орал, мол, мальчики у меня кровавые в глазах и душит что-то, душит! И голова, говорит, сильно кружится! А потом – к-а-а-а-к крикнет: чур меня! Чур!