Над Пласа-Сан-Франсиско был раскинут парусиновый тент. Вся площадь стала похожа на корабль. Гаррет Бабар Эйлвуд Гоут в широких ярких шортах прошел под тентом. Он свернул на калье Куна, купил в табачной лавке в номере девять пачку «Фортуна лайтс», затем побрел дальше по улице. В витринах были выставлены расшитые шелковые платки и расписанные от руки веера, рядом были разложены кастаньеты, наборы для игры в домино и тиары из пластика. Особенно Гаррета заинтересовали солнечные очки «Рэй-Бан», которые ему были явно не по карману. Он остановился перед витриной, курил и разглядывал очки, соображая, не слишком ли у него широкое лицо. Рядом лежала другая модель, которая тоже ему нравилась. Эти были еще дороже, но, пожалуй, пришлись бы ему впору. Солнечные очки стоили десять тысяч песет. У Гаррета было в кармане две сотни, что составляло половину его недельного бюджета. Он зашел в «Конфитерию ла Кампана», где посетители сидели, облокотясь на блестящую барную стойку, и попивали кофе из кукольных чашечек. Под запотевшим стеклом прилавка пуговками лежали пирожные, загорелые, смуглые, точно только что из солярия. Миндальные языки, меренги, витые трубочки с кремом. Гаррет ткнул пальцем в пирожные «Сан-Марко», попросил завернуть парочку и в придачу купил еще кулек чуррос. [4] Затем он отправился дальше и на Пласа-Сальвадор присел на ступеньках церковного портала. Он закусил пирожными, потом покурил, разглядывая жестикулирующих людей за низенькими деревянными столиками по другую сторону площади. Мимо проходили чистильщики обуви с белыми ящиками. Стая голубей расклевывала пакет с хлебом. Постепенно взгляд привычно затуманился, Гаррет ушел в себя, отрешенно ведя внутренний диалог.

– И каково же это родиться таким талантливым? – спросил пятнадцатилетний Гаррет.

– Ну, – отозвался только что закончивший выступление – предположим, в Королевском театре – двадцатипятилетний знаменитый тенор Г. Э. Гоуг. – Ты чувствуешь, что на тебе лежит определенная ответственность за то, чтобы выполнить возложенное на тебя от рождения обязательство. Я воспринимаю это как долг, с одной стороны, перед публикой, а с другой, перед Эндрю Ллойдом Уэббером.

– Сколько лет тебе было, когда ты понял, каким уникальным голосом обладаешь?

– Очень рано. Лет в пять, наверное. Все детские годы в нашем домике в Брайтоне я всегда пел. Это были нелегкие времена. У нас был только телевизор, не было даже видео. А мои родители не признавали мюзиклов.

– Думаю, сейчас они гордятся тобой. К тому же ты теперь можешь позволить себе купить сколько угодно домов.

– Господи, конечно! Родителям я подарил к свадьбе виллу на юге Франции. Там есть плавательный бассейн и две спутниковые антенны. Она находится недалеко от моей собственной виллы в Провансе. Мне хочется, чтобы они были рядом со мной. Понятно, не слишком близко.

– Человек, который не родился в состоятельной семье, ценит богатство больше?

– Ясное дело! Я не забыл, каково это было – глядеть на витрину и мечтать о какой-нибудь вещи, которую ты не можешь купить. В последний раз я вспомнил это, когда покупал себе белый костюм от Армани с лиловым поясом. В примерочной я вспомнил костюмчик из полиэстера, в котором я пел на школьном концерте, когда мне было десять лет. Но я покупаю вещи не для того, чтобы просто купить. Иногда это даже непрактично – иметь так много одежды, так много жилья и так много машин. Бывает, что, вернувшись в Лондон, мне вдруг захочется надеть пиджак, оставшийся в нью-йоркской квартире или на калифорнийском ранчо. Иногда это страшно раздражает. И еще – невозможность доверять людям. Я не знаю, за что они ко мне хорошо относятся – за то, что я богат, за то, что я пел в Вест-энде, или за то, что я – это я.

– Недавно твое имя стали связывать с Мадонной. Она-то уж не страдает от безденежья!

– Сожалею, но я не комментирую свою личную жизнь.

– На прошлой неделе появилась фотография Мадонны с бриллиантовым кольцом. Вы помолвлены?

– Ха-ха! Вот ты меня и подловил! Могу подтвердить, что мы действительно собираемся пожениться. Больше я ничего не хочу говорить по этому поводу, только то, что свадьба состоится на моем ранчо, а Шон Пенн довольно сильно ревнует.

– Послушай, а с кем это ты разговариваешь?

Гаррет моментально умолк. Образ Мадонны в кружевном платье и с воздушным перманентом постепенно растаял перед его взором, вытесненный назойливой реальностью. С кислой ухмылкой он перевел взгляд на верхние ступеньки лестницы, откуда за ним внимательно наблюдал какой-то парнишка. Темно-каштановые волосы обрамляли его лицо, словно купальная шапочка, а рот на узком лице казался великоватым. На носу у парнишки сидели красные очки, и под одним из стекол виднелся пластырь под цвет кожи. Издали мальчишку можно было принять за одноглазого.

– Я разговариваю сам с собой, – сказал Гаррет.

– Какой ты удивительный человек! – заметил мальчик с заметным акцентом.

– Как тебя звать? – спросил Гаррет.

– Юлианна Бие. Я норвежка.

Только тут Гаррет понял, что это девчонка. Она подошла, и вблизи ее черты показались ему красивее, хотя залепленный пластырем глаз и веснушки сильно бросались в глаза. Вдобавок ко всему у нее еще оказалось чрезвычайно непропорциональное сложение. Слишком маленькая грудь и бедра, коротковатые ноги. В общем, она очень мало походила на Мадонну.

– Гаррет Бабар Эйлвуд Гоуг-младший, – сказал Гаррет и протянул руку.

– Наверное, и родители у тебя тоже удивительные люди, – сказала девчонка.

Она улыбнулась. Самой широкой улыбкой, какую когда-либо видел Гаррет. В остальном выражение у нее было скорее усталое.

– Я просто вышла подышать. Меня, видишь ли, укачивает от долгой езды. В этом я пошла в дедушку – папиного папу. Ему вообще стоило только сесть в машину, как его уже укачивало.

– Наверное, это очень тяжело.