В одно из воскресений Юлианна и мадам Чичероне добрались таким образом даже до парка Монсо, где можно было видеть пальмы, водопад и греческий храм. Там они остановились передохнуть возле какой-то скамейки. Мимо проскакал табунчик маленьких пони. При виде этих лошадок Юлианна примолкла. Мадам Чичероне указала ей на особняк, полускрытый разросшимся садом.

– Посмотри хорошенько на это здание, – сказала она. – Ребенком я там однажды побывала в гостях. Дом принадлежал еврейскому богачу, он был знакомым моего отца. Звали его Моисей де Камондо, он любил тонкие вина, изысканные кушанья и красивых женщин. Его жена один раз позировала Ренуару. Она подарила супругу двух детей: Ниссима и Беатрису, а потом удрала с управляющим конюшней, – мадам Чичероне расхохоталась и сняла перчатки. – Моисей давно умер. Его дом стал теперь музеем. Он был страстным коллекционером, собирал, видишь ли, мебель восемнадцатого века. Помешался на этой мебели. Пока другие французы сидели в окопах, Моисей всю Первую мировую войну провел на аукционах, стаскивал в свой дом роскошные вещи. Он жил за пределами своего времени, что в ту, что в другую сторону. Этакий господин двадцатого века среди декораций восемнадцатого!

– Значит, поэтому его дом сделали музеем? Из-за мебели?

– Полагаю, что да, – сказала мадам Чичероне. – Он насобирал порядком всяких раритетов, среди прочего у него был рукодельный столик Марии Антуанетты и столовое серебро русской Екатерины Второй. Но, понимаешь, он и сам хотел открыть свой дом для посетителей. Музей носит имя его сына Ниссима. Он был летчиком и погиб в Первую мировую войну. Хотя, конечно, он только один из многих. Отец был совершенно убит и пожелал увековечить его имя. В каком-то смысле он обессмертил своего сына. Но лучше было бы, наверное, если бы Моисей выбрал для своего музея какой-нибудь другой город, в Париже так много всяких музеев.

– Вы любите музеи? – спросила Юлианна.

Мадам Чичероне засмеялась. Она быстро обвела взглядом ряд особняков, обрамлявших парк:

– Печальная штука – музеи! – сказала она. – В них собрана красота, которую люди открыли спустя много времени, а те, кто ее создавал, помирали голодной смертью, сходили с ума, отрезали себе уши и так далее. Музеи напоминают мне о том, как неповоротлив наш ум. Разве не так?

Юлианна поковыряла носком ботинка промерзший песок:

– Наверное, так, – согласилась она.

– Ты видела мой портрет в молодости. Как по-твоему – я была красива?

– О да! – воскликнула Юлианна.

– Вот видишь! А я вечно переживала, думала, что я недостаточно хороша. Такая бесполезная трата времени! Есть чем заниматься! Впрочем, почему бы и нет? Других-то дел у меня было не так уж и много. – Мадам Чичероне накрыла руку Юлианны своей сморщенной ладошкой. – Я вижу, что и ты чем-то озабочена, – сказала она. – Ты слишком занята этими мыслями. Знаешь, что я тебе скажу: все это ты позабудешь. Когда-нибудь ты посмотришь на свои портреты, на которых тебе было двадцать лет, и подумаешь: хорошее было время! Не потому хорошее, что все было тогда замечательно, а потому, что ты тогда была молода.

В эту ночь Юлианна не могла уснуть. Она лежала без сна, слушая, как во дворе орут коты, как гремит водосточный желоб от порывов ветра. Булыжник в груди давил всей своей тяжестью. Она заплакала. Должно быть, мадам Чичероне это услышала, потому что скоро она постучалась в дверь к Юлианне.

– Как ты там, дружочек? – спросила она. – Все хорошо?

Юлианна крепко обхватила себя обеими руками. Вздрагивали только плечи. Мадам Чичероне присела к ней на кровать и протянула к Юлианне теплую морщинистую руку.

– Она его увезла, – проговорила Юлианна, уткнувшись лицом в подушку. – Я даже попрощаться не успела! На меня нельзя положиться. Меня нельзя подпускать к детям. От меня один вред. Я – опасный человек. Я толстуха. Даже хлеб не могу купить так, чтобы не сделать три грамматические ошибки!

– Хорошо, хорошо, – сказала мадам Чичероне. – Ты же не думаешь, что сразу все это изменишь? Иначе ты и вправду опасна – не для окружающих, для самой себя.

– Но у меня же тут нет друзей! Кроме вас.

– Верно! Здесь у тебя есть я, а друзья у тебя в Норвегии. – Мадам Чичероне улыбнулась и потеплее укрыла Юлианну. – Ты никогда не просила меня дать тебе совет, но сейчас, дружочек, я тебе кое-что посоветую. Тебе надо влюбиться. И как можно скорее. Влюбленность – лучшее лекарство от всех неприятностей: от бессонницы, одиночества и воображаемого избыточного веса.

Юлианна подняла голову и взглянула на старушку:

– А вы, мадам, никогда не чувствуете себя одинокой?

– А как же иначе! – ответила мадам Чичероне. – Да вот только сегодня я как раз вспоминала одного человека, который когда-то очень давно делал мне предложение, но я в то время больше всего была влюблена сама в себя. Наше знакомство продолжалось очень недолго, дело было летом, когда у студентов нет занятий, и я немножко скучала. Он очень хорошо целовался, но мне не понравилось, как от него пахнет. И все же, когда я приоткрываю какой-нибудь ящичек, где хранятся воспоминания, то чувствую, что скучаю по нему. А бывает, что скучаю по всем, кого знала.