Бледное от лунного света лицо вплотную придвинулось к окошку, мускулистые руки, покрытые сетью синеватых вен, легли на подоконник. Взгляд из ленивого и игривого стал хищным и властным, выражая истинную суть этого человека. Он действительно был готов.

И Джуди знала — к чему.

Они оба знали — к чему.

Сладкий холодок запретных похождений прошел у нее по напрягшемуся животу вверх, заставляя дрожать грудь, вверх, затуманивая голову близкой и возможной огненной страстью. Груди сами собой налились и потяжелели, взор затуманился, а сочные губы раскрылись, готовые произнести запретные слова. Она уже видела, как, подрагивая от внутреннего напряжения, тянутся к ней большие мужские руки, уже подставила лицо под его дыхание — сильное и заколдовывающее дыхание опасного зверя, уже чувствовала на себе тяжесть и жар его тела, уже…

«В Сатану бы мне влюбиться, что ли? Надышаться вволю адским зноем. Задохнуться бы в любовном стоне вместе с огнекудрым Сатаною!..»

Его лицо вдруг очутилось совсем близко — даже наклоняться не надо, он уже до половины туловища высился в оконном проеме, загораживая черный квадрат ночи широченными плечами. Ну… еще миг… Она, как сомнамбула, тянулась к завораживающему взгляду жгучих глаз, уже не столько видя, сколько всем своим существом ощущая призыв и власть этого огненного взора.

Ну… еще миг, еще одно незаметное движение, и…

Вдруг в голове торжественно загудел орган, перед глазами возник туманный флер и язвительный бас пропел: «…До обрученья не целуй, не обнимай… Ха-ха-ха-ха!..» Строгие материнские глаза возникли перед невидящим взором, и молящие — брата. Ты не допустишь позора семьи!

Холодная эта мысль как лезвием полоснула по разгоряченному мозгу, отрезвила его. Дыхание сбилось, мгновенно устыдившаяся своей животной похоти женщина невольно отступила назад, в спасительную теплую глубину комнаты, под домашний свет розового абажура. Тот — чужой, сатанинский зверь — остался торчать в темном окне ночи как черт, застрявший в окне церкви при первом крике петуха.

Он понял. Опустил руки. Качнулся обратно в ночь — безропотно, безмолвно. Смотрел из окна и молчал. Лицо его кривилось, как от боли.

Она смотрела на него из непорочной розовой глубины, защищенная безгрешным домашним абажуром.

— Вы пожалеете о вашем решении, — одними губами прошептал он, сраженный.

— Нет, — тихо ответила она, убежденная в своей правоте.

Помолчали. Посмотрели друг на друга. И оба улыбнулись — грустно, по-стариковски.

И молча — уже нечего было сказать.

Потом он шевельнулся в окне, как в раме от картины:

— Наверное, вы правы… Завтра мы поговорим на эту тему, если вы не возражаете… А засим позвольте пожелать вам спокойной ночи. — Он галантно поклонился. Еще раз посмотрел на застывшую фигурку в кувыркающихся овечках — печально, безнадежно. — Ах да, завтра последний день. Сегодня — последняя ночь…

Она продолжала молчать.

Он вздохнул, потом как-то подобрался, сосредоточился, как будто принял решение, и стремительно наклонился к ней:

— Ну вот, в последний день я вас и удивлю. Наша любовь впереди! Чао! — Он послал даме воздушный поцелуй, неожиданно озорно подмигнул и растворился в черноте ночи.

Джуди, мгновенно раскаявшись в своей глупости, бросилась к окну — фантом исчез, будто его и не было. Пустой зеленый газон, освещенный низенькими фонариками, пустая стоянка перед домом, залитая белым лунным светом, ночные бабочки, как снежинки, порхающие в мертвенном свете фонарей. Она прислушалась — разноголосые хоры лягушек, зловещее уханье совы да далекое, тоскливое завывание шакалов.

Свежий ночной ветер бил в пылающее лицо.

И больше ничего.

Господи — почему?! Почему она такая бестолочь?! Так и будет вечно тащить за собой груз устаревших понятий, старушечьих привычек, никому не нужных устоев?! Идиотка, просто дура!

Она бросилась лицом в подушку, в ярости отбросила от себя ухмыляющуюся идеальную глянцевую морду и разрыдалась.

— Девочка осталась ночевать у Итамара. — Джуди намазала маслом булку, шмякнула на нее сочный кусок селедки и осмотрела стол в поисках соленого огурца.

— Этого следовало ожидать, — одобрительно закивала пожилая леди и, подумав, досыпала в стакан горячего молока еще немного золотистого корнфлекса. — Бог мой, дорогая, вы пьете чай с селедкой?

— С детства, — с трудом подтвердила Джуди — рот ее был занят, — а дедушка, профессор-хирург, умнейшая голова, в детстве пил керосин. Бабушка рассказывала, что от него прятали все керосиновые лампы и примусы. Видимо, это у нас наследственное — любовь к необычным вкусовым ощущениям.