— Господи боже мой! Господи боже!..

Каждая морщинка на его лице сияла. Он покраснел. Он залепетал:

— Ах, сударь мой!.. Сударь мой!..

Потом побежал к дверям и позвал:

— Мамочка!

Скрипнула дверь, в коридоре, словно мышка, шмыгнула… и появилась Мамочка. Нельзя себе представить ничего милее этой старушки в чепце с рюшами, в коричневом платье, с вышитым платочком в руке, который она взяла в мою честь, как то полагалось по старинной моде… До чего умилительно они были похожи друг на друга! Будь у него букли и чепец с желтыми рюшами, его тоже можно было бы назвать Мамочкой. Только подлинная Мамочка, верно, вдоволь наплакалась на своем веку, и морщин у нее было куда больше. При ней тоже была приютская сиротка — маленький страж в синей пелерине, никогда не оставлявший ее одну. Нельзя было себе представить ничего трогательнее этих двух старичков на попечении сироток-синявочек.

Войдя, Мамочка сделала мне церемонный реверанс, но старик сразу положил конец церемониям:

— Это друг Мориса…

А она задрожала, расплакалась, уронила платочек, покраснела, да как еще покраснела, покраснела сильнее, чем он!.. Ох уж эти мне старики! И крови-то у них всего несколько капель, а чуть разволнуются, и она сейчас же бросается им в лицо…

— Скорей, скорей подай стул!..— говорит старушка своей сиротке.

— Отвори ставни!..— кричит старичок своей.

И оба, взяв меня с двух сторон за руки, засеменили к окну и распахнули его настежь, чтобы получше меня рассмотреть. Придвинули кресла, я устроился между ними на складном стуле, синявочки позади нас, и начался допрос:

— Как он поживает? Что поделывает? Почему не приезжает? Доволен ли?..

И пошло, и пошло — и так без конца.

Я отвечал, как мог, на все их вопросы, рассказывал о своем приятеле мельчайшие подробности, если их знал, без зазрения совести придумывал то, чего не знал, пуще всего боялся проговориться, что так и не заметил, крепко ли закрываются у него окна и какого цвета обои в спальне.

— Обои в спальне?.. Голубые, сударыня, светло-голубые с гирляндами…

— В самом деле? — умилялась бедная старушка и прибавляла, обернувшись к мужу: — Хороший он у нас мальчик!

— Ой, какой хороший мальчик! — с восторгом подхватывал он.

И все время, пока я рассказывал, они кивали головой, многозначительно улыбаясь, подмигивая с понимающим видом, а то еще старичок наклонялся ко мне и шептал:

— Говорите погромче… она туга на ухо…

И она тоже просила:

— Погромче, пожалуйста!.. Он не очень хорошо слышит…

Тогда я повышал голос, и оба благодарили меня улыбкой, и в этих померкших улыбках, с которыми они наклонялись ко мне, стараясь в глубине моих глаз отыскать образ своего Мориса, я, растроганный до слез, находил его образ, смутный, неясный, почти неуловимый, словно мой друг улыбался мне издали сквозь дымку.

Вдруг старичок встрепенулся:

— Мамочка, как это я упустил!.. Он, верно, не завтракал?

Мамочка засуетилась, всплеснула руками:

— Не завтракал!.. Господи боже мой!

Я думал, что разговор все еще идет о Морисе, и собирался уже ответить, что этот хороший мальчик никогда не садится за стол позже полудня. Но, оказывается, это касалось меня. Надо было видеть, что за суматоха поднялась, когда я признался, что вышел из дома натощак.

— Синявочки, скорее прибор! Стол на середину комнаты, воскресную скатерть, тарелки в цветочках, и что это еще за смешки, скажите на милость! Да поворачивайтесь живее…

Уж и поворачивались же они — не успели разбить и трех тарелок, как завтрак был на столе.

— Чем бог послал,— сказала Мамочка, подводя меня к столу.— Только вам придется кушать одному… Мы уже успели закусить утром.

Бедные старички! В котором часу к ним ни зайдешь,— они всегда уже успели закусить утром.

На сей раз бог послал, как выражалась Мамочка, стакан молока, финики и баркетту, то есть что-то вроде пышки; ей с канарейками этого за глаза хватило бы на неделю… И подумать только, что я один управился со всем угощением!.. Зато и негодование же поднялось вокруг! Синявочки шушукались, подталкивали друг друга локтем, а наверху в клетке канарейки, казалось, перешептывались: «Ой, как бы этот господин не съел сейчас всей баркетты!»

Так оно и вышло: я съел ее всю и даже не заметил,— я был поглощен созерцанием этой комнаты, светлой и мирной, овеянной ароматом старины… Были там две кроватки, от которых мне особенно трудно было отвести взгляд. Я представлял себе эти маленькие, как колыбельки, кровати утром, когда светает, когда еще задернут над ними большой полог с бахромой. Бьет три. Старики обычно просыпаются в этот час.

— Мамочка! Ты спишь?

— Нет, голубчик.

— Правда, Морис — хороший мальчик?

— Ну, конечно, он у нас очень хороший мальчик.

И при виде этих двух стариковских кроваток, стоявших рядышком, я придумывал целый разговор в том же духе…

А меж тем в другом конце комнаты, перед шкафом, происходила настоящая драма. Надо было достать с верхней полки бутыль с пьяными вишнями, уже десять лет дожидавшуюся Мориса, а нынче ее решили откупорить в честь меня. Несмотря на Мамочкины уговоры, старик непременно хотел сам достать эти вишни и, к великому ужасу жены, взобравшись на стул, пытался дотянуться до верхней полки… Надо было видеть эту картину: старичок дрожа подымается на цыпочках, синявочки вцепились в стул, Мамочка за его спиной, трепеща, протягивает руки, и все овеяно легким запахом бергамота, идущим от открытого шкафа, где сложено большими стопками белье из сурового полотна… Ну что за прелесть!