Басни. Эпитафия
вернуться

Хемницер Иван Иванович
Шрифт:

1782

Дележ Львиный [4]

Осел с Овцой, с Коровой и с Козой Когда-то в пайщики вступили И Льва с собою пригласили На договор такой: Что если зверь какой На чьей-нибудь земле, случится, попадется И зверя этого удастся изловить, То б в случае таком добычу разделить По равной части всем, кому что доведется. Случись, Олень к Козе в тенета попадись. Тотча́с друг другу повестили, И вместе все оленя задушили. Дошло до дележа. Лев то́тчас говорит: «Одна тут часть моя и мне принадлежит Затем, что договор такой мы положили». «Об этом слова нет!» — «Другая часть моя, Затем что я Львом называюсь И первым между вас считаюсь». «Пускай и то!» — «И третья часть моя По праву кто кого храбряе. Еще четверту часть беру себе же я По праву кто кого сильняе. А за последнюю лишь только кто примись, То тут же и простись».

4

Дележ Львиный. — Переработка басни Лафонтена «La Génisse, la Chévre et la Brebis, en société avec le Lion» («Телка, Коза и Овца в компании с Львом»).

1782

Привилегия

Какой-то вздумал Лев указ публиковать, Что звери могут все вперед, без опасенья, Кто только смог с кого, душить и обдирать. Что лучше быть могло такого позволенья Для тех, которые дерут и без того? Об этом чтоб указе знали, Его два раза не читали. Уж то-то было пиршество! И кожу, кто лишь мог с кого, Похваливают знай указ да обдирают. Душ, душ погибло тут, Что их считают, не сочтут! Лисице мудрено, однако, показалось, Что позволение такое состоялось: Зверям указом волю дать Повольно меж собой друг с друга кожи драть! Весьма сомнительным Лисица находила И в рассуждении самой, и всех скотов. «Повыведать бы Льва!» — Лисица говорила И львиное его величество спросила, Не так чтоб прямо, нет, — как спрашивают львов, По-лисьи, на весы кладя значенье слов, Всё хитростью, обиняками, Всё гладкими придворными словами: «Не будет ли его величеству во вред, Что звери власть такую получили?» Но сколько хитрости ее ни тонки были, Лев ей, однако же, на то ни да, ни нет. Когда ж, по Львову расчисленью, Указ уж действие свое довольно взял, По высочайшему тогда соизволенью Лев всем зверям к себе явиться указал. «Тут те, которые жирняе всех казались, Назад уже не возвращались. Вот я чего хотел, — Лисице Лев сказал,— Когда о вольности указ такой я дал. Чем жир мне по клочкам сбирать с зверей трудиться, Я лучше дам ему скопиться. Султан ведь также позволяет Пашам с народа частно драть, А сам уж кучами потом с пашей сдирает; Так я и рассудил пример с султана взять». Хотела было тут Лисица в возраженье Сказать свое об этом мненье И изъясниться Льву о следствии худом, Да вобразила то, что говорит со Львом… А мне хотелось бы, признаться, Здесь об откупщиках словцо одно сказать, Что также и они в число пашей годятся; Да также думаю по-лисьи промолчать.

1799

Побор Львиный

В числе поборов тех, других, Не помню, право, я, за множеством, каких, Определенных Льву с звериного народа (Так, как бы, например, крестьянский наш народ Дает оброки на господ), И масло также шло для Львина обихода. А этот так же сбор, как всякий и другой, Имел приказ особый свой, Особых и зверей, которых выбирали, Чтоб должность сборщиков при сборе отправляли. Велик ли сбор тот был, не удалось узнать, А сборщиков не мало было! Да речь и не о том; мне хочется оказать То, что́ при сборе том и как происходило. Большая часть из них, его передавая, Катала в лапах наперед: А масло ведь к сухому льнет, Так, следственно, его не мало К звериным лапам приставало; И, царским пользуясь добром, Огромный масла ком стал маленьким комком. Однако как промеж скотами, Как и людскими тож душами, Не все бездельники, а знающие честь И совестные души есть, То эти в лапах ком не только не катали, Но сверх того еще их в воду опускали, Чтоб масло передать по совести своей.  Ну, если бы честны́х зверей При сборе этом не сыскалось, То сколько б масла Льву досталось? Не знаю, так ли я на вкус людей судил? Я Льву, на жалобу об этом, говорил: «Где сборы, Там и воры; И дело это таково: Чем больше сборщиков, тем больше воровство».

1799

Стрелка часовая

Когда-то стрелка часовая На башне городской, Свои достоинства счисляя, Расхвасталась собой, И, прочим часовым частям в пренебреженье, «Не должно ль, — говорит, — ко мне иметь почтенье? Всему я городу служу как бы в закон; Все, что ни делают, по мне располагают: По мне работают, по мне и отдыхают; По мне съезжаются в суды и выезжают; По мне чрез колокольный звон К молитве даже созывают; И словом, только час я нужный покажу, Так точно, будто прикажу. Да я ж стою домов всех выше, Так что весь город подо мной; Всем видима и всё я вижу под собой. А вы что значите? Кто видит вас?» — «Постой; Нельзя ли как-нибудь потише, И слово дать И нам сказать? — Другие части отвечали. — Знай, если бы не мы тобою управляли, Тебя бы, собственно, ни во́ что не считали. Ты хвастаешь собой, Как часто хвастает и человек иной, Который за себя работать заставляет, А там себя других трудами величает».

1799

Метафизический ученик [5]

Отец один слыхал, Что за́ море детей учиться посылают И что вобще того, кто за́ морем бывал, От небывалого отменно почитают, Затем что с знанием таких людей считают; И, смо́тря на других, он сына тож послать Учиться за море решился. Он от людей любил не отставать, Затем что был богат. Сын сколько-то учился, Да сколько ни был глуп, глупяе возвратился. Попался к школьным он вралям, Неистолкуемым дающим толк вещам; И словом, малого век дураком пустили. Бывало, глупости он попросту болтал, Теперь ученостью он толковать их стал. Бывало, лишь глупцы его не понимали, А ныне разуметь и умные не стали; Дом, город и весь свет враньем его скучал. В метафизическом беснуясь размышленьи О заданном одном старинном предложеньи: «Сыскать начало всех начал», Когда за облака он думой возносился, Дорогой шедши, вдруг он в яме очутился. Отец, встревоженный, который с ним случился, Скоряе бросился веревку принести, Домашнюю свою премудрость извести; А думный между тем детина, В той яме сидя, размышлял, Какая быть могла падения причина? «Что оступился я, — ученый заключал,— Причиною землетрясенье; А в яму скорое произвело стремленье С землей и с ямою семи планет сношенье». Отец с веревкой прибежал. «Вот, — говорит, — тебе веревка, ухватись. Я потащу тебя; да крепко же держись. Не оборвись!..» «Нет, погоди тащить; скажи мне наперед: Веревка вещь какая?» Отец, вопрос его дурацкий оставляя, «Веревка вещь, — сказал, — такая, Чтоб ею вытащить, кто в яму попадет». «На это б выдумать орудие другое, А это слишком уж простое». «Да время надобно, — отец ему на то. — А это, благо, уж готово». «А время что?» «А время вещь такая, Которую с глупцом я не хочу терять. Сиди, — сказал отец, — пока приду опять». Что, если бы вралей и остальных собрать И в яму к этому в товарищи сослать?.. Да яма надобна большая!

5

Метафизический ученик. — В записных книжках Хемницера сохранился предполагаемый план окончания басни: «Не знаю, вовсе ли его он там оставил; да думаю, что нет: отец то есть. А только если бы таких вралей всех засадить в ямы, то много бы ям надобно». Подлинный текст басни Хемницера был опубликован лишь в 1873 году. Читатели XVIII–XIX веков знали ее в редакции В. Капниста, которая также публикуется в томе.

1799

Редакция Капниста

Метафизик

Отец один слыхал, Что за море детей учиться посылают И что того, кто за морем бывал, От небывалого и с вида отличают. Так чтоб от прочих не отстать, Отец немедленно решился Детину за море послать, Чтоб доброму он там понаучился. Но сын глупяе воротился: Попался на руки он школьным тем вралям, Которые о ума не раз людей сводили, Неистолкуемым давая толк вещам, И малого не научили, А на́век дураком пустили. Бывало, с глупости он попросту болтал, Теперь всё свысока без толку толковал. Бывало, глупые его не понимали, А ныне разуметь и умные не стали. Дом, город и весь свет враньем его скучал. В метафизическом беснуясь размышленьи О заданном одном старинном предложеньи: Сыскать начало всех начал, Когда за облака он думой возносился, Дорогой шедши, оступился И в ров попал. Отец, который с ним случился, Скоряе бросился веревку принести, Премудрость изо рва на свет произвести. А думный между тем детина, В той яме сидя, рассуждал: «Какая быть могла причина, Что оступился я и в этот ров попал? Причина, кажется, тому землетрясенье; А в яму скорое стремленье — Центральное влеченье, Воздушное давленье…» Отец с веревкой прибежал, «Вот, — говорит, — тебе веревка; ухватися. Я потащу тебя, держися». «Нет, погоди тащить, скажи мне наперед, — Понес студент обычный бред. — Веревка вещь какая? Отец его был не учен, Но рассудителен, умен Вопрос ученый оставляя, «Веревка — вещь, — ему ответствовал, — такая, Чтоб ею вытащить, кто в яму попадет». «На это б выдумать орудие другое, — Ученый все свое несет. — А это что такое!.. Веревка! — вервие простое!» «Да время надобно, — отец ему на то. — А это хоть не ново, Да благо уж готово». «Да время что?..» «А время вещь такая, Которую с глупцом не стану я терять; Сиди, — сказал отец, — пока приду опять». Что, если бы вралей и остальных собрать И в яму к этому в товарищи послать?.. Да яма надобна большая!

1799

Триумф Амура.

Гравюра Г. Скородумова с оригинала А. Кауфман. 1780-е годы.

Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

ЭПИТАФИИ

Надгробная на меня самого

Не мни, прохожий, ты читать: «Сей человек Богат и знатен прожил век». Нет, этого со мной, прохожий, не бывало, А все то от меня далёко убегало, Затем что сам того иметь я не желал И подлости всегда и знатных убегал.

Неизвестные годы

ПРИМЕЧАНИЯ

Иван Иванович Хемницер (1745–1784) — баснописец. Родился в Астрахани в семье немца врача, переселившегося в Россию из Саксонии. Средства в семье Хемницеров были очень ограниченными. Учился дома под руководством отца и частных учителей. Тринадцати лет, утаив свой возраст, поступил в армию простым солдатом. Пробыл на военной службе двенадцать лет — до 1769 года, после чего получил место в Горном училище.

В начале 70-х годов входит в поэтический кружок Н. А. Львова, Г. Р. Державина и В. В. Капниста. В 1779 году издал первую книгу басен, которые имели в XVIII веке огромный успех. В 1782 году назначен генеральным консулом в Смирну (Турция), где и скончался.