Нищий шел так уверенно, точно бывал здесь не раз. И не удивительно. Каждое утро хозяйка или прислуга бранилась здесь с кем-то. На площадке третьего этажа он остановился и показал пальцем на левую дверь.

— Разве доктор Фрейденфельд здесь больше не живет?

Артур Сукатниек легонько подтолкнул его в спину. Нищий уже начал вести себя развязно. Пожалуй, гуманное обращение здесь будет неуместным. Некоторая строгость не помешает. Сукатниек широко распахнул дверь, подождал, пока нищий прошел вперед, и запер ее. Ключ он незаметно спрятал.

Нищий огляделся, потом поставил свою деревяшку возле двери. Обмотанная тряпьем нога оставляла на паркете следы. Прислонившись плечом к стене, он ловко размотал верхнюю тряпицу и повесил ее на деревяшку. Она была тщательно отделана, с войлочной прокладкой на широком выдолбленном конце. Очевидно, сам смастерил ее, но очень умело.

— Сам сделал? — спросил Артур Сукатниек и сразу подумал, что это неуместно.

Нищий отвечал словоохотливо:

— Нет. У моего зятя маленькая столярная мастерская. Там один подмастерье в мирное время работал на казенный лазарет. По десять штук в день делал. Платили аккордно. Говорит, неплохо зарабатывал. Теперь все жалуется, что кончились хорошие времена.

Значит, у этого пройдохи и зять есть! А у зятя даже мастерская, подмастерья… Артур Сукатниек крупными шагами прошелся по комнате и остановился у письменного стола. Торжественно захлопнул рукопись и отложил ее в сторону. Взял белый лист бумаги, а чуть погодя и карандаш. Зачем это? Поймал себя на том, что делал это затем лишь, чтобы субъект сильнее почувствовал всю серьезность положения. Слишком фамильярно он держится. Но, взглянув внимательнее, не заметил ничего фамильярного в его поведении. Нищий с невинным видом стоял у стола и что-то делал с надетой на голову шапкой. Просто-напросто это он сам нервничает. Собственно, с чего бы ему нервничать? Артур Сукатниек был недоволен собой.

Нищий снял шапку. Вынул из нее какой-то узелок и сунул в карман. Теперь было видно, что череп у него почти лысый, но совершенно нормальной формы. Не стало и шишки, которая так некрасиво выдавалась на затылке. Артур Сукатниек указал на черную повязку, закрывавшую уши и подбородок.

— Сними-ка и это. Посмотрим, каков ты без этого обмундирования.

— И это можно. Однако я должен сказать, что это вовсе не обмундирование, как вы изволили пошутить. У меня каждую осень немного течет из правого уха. Это от сквозняков… Но, если вам угодно, я могу.

Он снял повязку и тоже спрятал в карман. Все-таки одна щека так и осталась толще другой. Заметив, что хозяин смотрит на нее, нищий провел по ней ладонью.

— Это у меня от верхнего коренного зуба. Слишком рано его запломбировали, и теперь, чуть немного простыну, щека и опухает.

— А разве тебе это порою не выгодно?

Нищий показал еще довольно крепкие белые зубы.

— Одна щека ничего не значит. Теперь ведь зубные врачи ничего не смыслят. Я нынче только до обеда насчитал четырех господ и одну даму с опухшими щеками. А если обвязать…

Артур Сукатниек подумал, что этот оборванец становится недопустимо нахальным. Он откашлялся и принял официальную позу.

— Скажи-ка… давно ты промышляешь этим… делом?

Тот отвечал без запинки, как человек, хорошо знающий и уважающий свое ремесло.

— Тридцатый год. В феврале исполнится ровно тридцать лет.

— Ничего себе. Срок немалый. Как видно, ты не принадлежишь к числу людей, часто меняющих профессию. И все время с этой штукой?

Он кивнул на деревяшку.

— Что вы! С ней я только пятый год — с тех пор, как инвалиды вошли в моду. Сначала, в молодости, у меня был паралич правой стороны. Потом некоторое время я был слепым и ходил в темных очках. У меня тогда был мальчик-поводырь. Но работать вдвоем мало толку. Одно время ходил по деревням погорельцем из Даугавпилса. Только ведь нынче скорее цыган подаст, чем деревенские. Я и глухонемым был…

Он подождал, пока хозяин запишет. Карандаш в руке Артура Сукатниека нервно бегал по бумаге. Такого откровенного цинизма он и вообразить себе не мог.

— И за все это время тебе не пришлось столкнуться с полицией и судом?

Нищий махнул рукой.

— Сколько угодно! В нашем деле без этого нельзя. Если попадешься только раз или два в год, такой год считается удачным.

— Значит, участок тебе знаком. Надо полагать, тюрьма тоже. И тебе ни разу не приходило в голову бросить нищенство и взяться за честный труд?

— Нет, не приходило. Оно мне по нутру… За честный труд, говорите вы? Вы что хотите сказать, что мой труд нечестный?

Артур Сукатниек нервно засмеялся.

— Именно это я и хотел сказать. К сожалению, должен был сказать. И ты не стесняешься назвать это трудом? Да ведь это же величайшее нахальство, жульничество и надувательство, какое я когда-либо наблюдал.

Нищий нахмурился. Глаза его гневно сверкнули.

— Это я и до вас тысячу раз слышал. Но глупость никогда не станет мудростью, сколько ее ни повторяй. От вас я ждал иного.