Он кивнул, имея в виду камеру, в которой они стояли.

— Безусловно, здесь, ваше высочество, — ответил Дубриль и посмотрел на множество октов. — Хотя...

— Тогда я поставлю свою палатку рядом с нашими союзниками-октами, — сказал Орамен, обращаясь ко всем сразу. — Я остаюсь здесь. — Он улыбнулся Негюсту. — Господин Пуибив, проследите, чтобы сюда доставили все необходимое.

Негюст посмотрел на него довольным взглядом — может, оттого, что его назвали «господином».

— Конечно, ваше высочество!

Под конец следующей долгой смены в камере воцарилась тишина. Огни в большинстве своем не горели, и пространство выглядело гораздо обширнее, чем при свете. Окты по очереди возвращались на свои корабли по каким-то делам, но девять десятых их неизменно располагались концентрическими кругами вокруг одетого в леса Саркофага — синие тела и красные конечности, все абсолютно неподвижные.

— Вы считаете, что он проявит себя и будет похож на вас, что он и в самом деле живой портрет ваших прародителей? — спросил Орамен у Савидиуса Савида.

Они остались в одиночестве на мостках. Другие занимались делами или спали. Орамен проснулся в своей наскоро разбитой палатке — сделанной из того же материала, что и занавеси, закрывавшие леса, — и пришел сюда поговорить с существом, которое называло себя Безымянный. Здесь он нашел Савида, который парил в воздухе перед светло-серым «окном» Саркофага.

— Он есть мы. Внешняя форма не имеет значения.

— Вы спрашивали у него — на самом ли деле вы его потомки?

— Этого не требуется.

Орамен встал.

— Тогда я спрошу.

— Это не может быть уместно, — сказал Савид Орамену, который встал перед Саркофагом.

— Безымянный, — сказал Орамен, снова располагаясь ближе фокусной точки.

— Орамен, — раздался в ответ шепот.

— Окты — твои потомки?

— Все — наши потомки.

«Это что-то новенькое», — подумал Орамен.

— Но окты в большей степени, чем остальные? — спросил он.

— Все. Не спрашивай, кто больше, кто меньше. Но теперь — без моей памяти, без моих способностей — я даже не могу сказать. Те, кто называет себя наследниками, верят в то, во что верят. Я чту их и чту их веру, которая ничуть их не умаляет. Что касается правомерности их веры, это другой вопрос. Я есть Мантия. Если они — те, кем зовут себя, то это моя родня, пусть и очень отдаленная. Я не могу выносить суждения, пребывая в незнании. Восстановите меня в моей истинной сущности, и, возможно, я буду знать. Но и тогда — кто может сказать? Я провел здесь столько времени, что, пока я спал, успели прийти и уйти целые империи, виды и типы, панпланетарные экосистемы, солнца короткого цикла. Откуда мне знать, кто вырос в нашей тени? Ты спрашиваешь того, кто находится в неведении. Спроси меня снова, когда я обрету знание.

— Что ты будешь делать, когда тебя восстановят?

— Тогда я стану тем, что я есть, буду видеть то, что видимо, и делать то, что надлежит делать. Я есть Мантия, и, насколько мне понятна суть вещей, я — последний. Все, что мы собирались делать, либо уже сделано, либо уже не стоит того. Мне придется определиться со своими будущими действиями. Я могу быть только тем, чем был всегда. Я надеюсь увидеть то, что осталось от нашей великой работы, от пустотелое, и увидеть то, что можно увидеть в галактике и за ее пределами, признавая, что необходимость в пустотелах уже отмерла. Все изменилось, и я могу быть только диковинкой, реликтом, выставочным экспонатом. Возможно — примером или предупреждением.

— Почему предупреждением?

— Где теперь мой остальной народ?

— Исчез. Если только мы не впадаем в неправедное заблуждение. Совсем исчез.

— Значит — предупреждением.

— Но все народы исчезают, — тихо сказал Орамен, словно объясняя что-то ребенку. — Никто не остается на сцене долго. Продолжительность жизни одного народа — меньше жизни звезды. Жизнь продолжается, постоянно меняя свои формы. Стараться сохранить конкретный вид или народ — неестественно и пагубно. Существует нормальный, закономерный путь развития для людей и цивилизаций, и он заканчивается там же, где начинается, — в земле. Даже сарлы знают это, а ведь по меркам большинства цивилизаций мы — варвары.

— Тогда мне нужно больше узнать о том, как мы исчезли, как исчез я. Был ли наш конец естественным, нормальным, был ли он если не естественным, то заслуженным? Я пока еще не знаю, почему я здесь. Почему я сохранился? Может, я был особенным, прославленным? Или излишне ординарным, способным представлять всех сразу? Я не помню за собой никаких пороков или добродетелей, а потому не могу считать, что меня избрали за великие достижения или за дурной поступок. И тем не менее я здесь. Я хочу знать почему. Я надеюсь вскоре выяснить это.

— А если выяснится, что ты — совсем не то, что думаешь о себе?

— Почему я должен быть чем-то другим?

— Не знаю. Столько всего подвергается сомнению...

— Дай я покажу тебе, что я знаю, — пробормотал голос. — Ты не против?

— Покажешь?

— Если не возражаешь, встань снова туда, где мы можем общаться наилучшим образом.

Орамен помедлил.

— Ну хорошо, — сказал он, отодвинулся назад, нашел квадрат, начертанный на досках, потом оглянулся, увидел плавающего поблизости Савидиуса Савида и снова повернулся лицом к светлому пятну на поверхности Саркофага.