В центре острова на поляне, сплошь застеленной фиолетово-розовым вересковым ковром, колхоз поставил охотничий дом, а вернее, небольшой домик для гостей — деревянный, с новенькой, сияющей, как начищенная латунь, соломенной стрехой. Перед домом на столе из гладко обструганных и плотно пригнанных досок лежала свернутая скатерть, рядом с ней посуда — бокалы, ложки, вилки, хлеб. Наташа отрезала ломоть хлеба, намазала маслом. Сережа почувствовал, как во рту у него собирается слюна. Ему хотелось есть. Он сплюнул и сказал:

— И все-таки это предательство.

— Сережа! — возмутилась Наташа.

В джинсах, в черном тонком свитерке она казалась Сереже такой красивой, что он старался на нее и не смотреть.

— Предательство! — повторил Сережа. — Ты не должна уезжать.

— Тебе с ветчиной или с сыром? — спросила Наташа.

— С ветчиной.

Странный у девчонок способ резать ветчину или хлеб. И у женщин тоже. На весу, в воздухе. Наташа задела локтем легкую металлическую вазу с цветами и опрокинула ее на стол.

— Да убери ты эти ромашки! — Сережа злился, и ему было противно смотреть на эти цветы. — Какой сыр?

— А тебе не все равно? Наверно, голландский.

Ему было все равно. И он не знал, едят ли ветчину с сыром. И все-таки он сказал:

— Положи и сыр. На ветчину. Сверху.

Цветы лежали на столе. Сережа взял вазу, отнес ее к поленнице. Она высилась справа от охотничьего домика. Сережа поставил вазу на поленья. Наташа шла за ним с бутербродом в руке. Сережа взял у нее бутерброд, запустил в него зубы и откусил кусок, которого первокласснику вполне хватило бы на завтрак. Он решил, что это совсем неплохое блюдо — хлеб с маслом, ветчина и сыр. Во всяком случае, питательное.

— Подарок я тебе купил, — сказал он, прожевывая бутерброд.— На память. Часы. На шею надеваются. Подержи...

Сережа отдал Наташе бутерброд, вынул из кармана пластмассовую коробочку с прозрачной крышкой, достал из нее часы и дал их Наташе. Коробочку он снова спрятал. Наташа приложила часы к уху. Она улыбалась. Растерянно. Смущенно. Признательно.

— Спасибо. Только... я не могу... Они золотые.

— Ну... они не совсем золотые.— Сережа снова принялся за бутерброд.— Но хорошие часы. Дни показывают.

— Где ты взял деньги?

Всегда существуют вопросы, которых лучше бы не касаться. Но тот, кто их задает, как раз этого-то и не знает.

— На завтраках сэкономил. Трудовая копейка рубль бережет.

— Я серьезно.

— Заработал,— небрежно ответил Сережа и пояснил: — Я ведь ездил...

Наташа надела цепочку с часами на шею, и они поместились точно в ложбинке на груди. Сережа подумал, что на черном свитерке это выглядит очень здорово. Она поискала глазами и тут же нашла на столе полированный алюминиевый поднос, взяла его и стала рассматривать себя, как в зеркале.

— Ух, как красиво! — сказала она. — Спасибо, Сереженька.

«Сереженька!» — отметил про себя Сережа.

— На здоровье, — буркнул он.— Давай сверим время. Сколько на твоих?

Она взяла часы, посмотрела на циферблат. — Десять часов четырнадцать минут.

— И на моих десять четырнадцать.

Наташа подвигала подносом, нашла солнце и пустила Сереже в глаза зайчика. Он отвернулся.

— Знаешь... Я всю ночь думала... Если б я не уезжала, ты бы сказал мне?..

Сережа насторожился:

— Что?

— Ну, что ты... То, что ты мне сказал на переменке. Сережа подумал совсем о другом. И говорить сейчас

с ней он собирался совсем о другом.

— Я давно хотел,— сказал он не сразу,— Я тебе даже письмо написал.

— А где оно?

— Порвал.

— Жалко,— огорчилась Наташа.— Что ты там написал?

— Не помню.

— Неправда,— не согласилась Наташа.

Он хорошо помнил все, что там было написано. И не порвал он этого письма. Он спрятал его дома, на полке, за книгами. У Сережи там был тайник. Совсем такой, как в детективных романах. Сережа сам его выдолбил стамеской в доске-дюймовке и подогнал фанерку так плотно, что было совсем незаметно. Но с точки зрения Сережи, то, что было в этом письме, годилось читать, а не слушать.

— Ну,— сказал он ворчливо,— написал, что, когда ты есть на свете, мне все интересно. Интересно просыпаться, бежать в школу, делать уроки, возить картошку... Интересно смотреть на небо. Не для того, чтоб узнать, будет дождь или нет, а вообще... Написал... даже когда тебя нет рядом, я все равно разговариваю с тобой. В общем...— Он сказал то, что было важнее, чем «ты мне нравишься», «я хочу с тобой дружить», «я люблю тебя»... То, что он сам понял только теперь. То, чего не было в этом письме.— В общем... Что не могу без тебя.