— Да, я помню. Мастер продолжил:

Беатриче:Славный денек. Вергилий: Тепло. Беатриче: И солнечно.

Пауза.

Чем займемся?

Вергилий:А какие варианты?

Беатриче (смотрит на дорогу):Можно пойти по дороге.

Вергилий:Мы уже ходили и никуда не пришли. Беатриче: Может, на этот раз придем. Вергилий: Возможно.

Оба не двигаются.

Можем просто поболтать.

Беатриче:Разговоры не помогут. Вергилий: Все же лучше, чем молчать.

Молчат.

Беатриче:Да уж. Вергилий: Я размышлял о вере. Беатриче: Правда?

Вергилий:Думаю, вера подобна солнцу. Когда стоишь на солнце, ты непременно отбрасываешь тень, да? Можно ли стряхнуть с себя этот кусочек тьмы, что всегда принимает твою форму, словно желая вечно напоминать тебе о тебе? Нельзя. Тень — это сомнение. И не отстанет от тебя, пока ты на солнце. А кто откажется от солнца?

Беатриче:Но солнце зашло, Вергилий, закатилось! (Плачет, затем громко рыдает.)

Вергилий (гладит ее по плечу):Ну-ну, Беатриче…

Теряет самообладание и заливается безудержными слезами; пару минут оба воют.

Таксидермист смолк. А ведь эта ровная, невыразительная манера чтения весьма впечатляет, подумал Генри и беззвучно поаплодировал.

— Великолепно, — сказал он. — Прекрасная аналогия между солнцем и верой.

Таксидермист слегка кивнул.

— Здорово, когда Вергилий говорит, что разговор лучше молчания, и затем долгая пауза, которую нарушает Беатриче — «Да уж». Представляю, как это будет на сцене.

Опять никакого внятного отклика. Пора бы мне привыкнуть, сказал себе Генри. Возможно, это застенчивость.

— Внезапная мрачность, слезы Беатриче хорошо контрастируют с легким тоном первой сцены. Кстати, где все происходит? Я что-то не понял.

— Место действия указано на первой странице.

— Ну да, лес или парк.

— Нет, выше.

— Выше ничего не было.

— Мне казалось, я скопировал. Таксидермист подал Генри три листа. На первой странице значилось:

Вторая страница:

Третья страница:

— Действие разворачивается на рубашке? — опешил Генри.

— Да, на ее спинке.

— Значит, либо персонажи мельче хлебных крошек, либо рубашка колоссальная.

— Очень большая рубашка.

— По которой разгуливают животные? Там же дерево и проселок?

— И всякое другое. Это символ.

Надо же, с языка снял, мысленно чертыхнулся Генри.

— Разумеется, символ. Но символ — чего? Желательно, чтоб публика его распознала.

— Соединенных Штатов Америки, Соединенных Одежд Европы, Союза Африканских Башмаков, Ассоциации Азиатских Шляп — названия условны. Мы размежевали планету, окрестили земли, начертили карты и теперь чувствуем себя как дома.

— Пьеса детская? Или я ошибаюсь?

— Вовсе не детская. Ваш роман адресован детям? Таксидермист по-всегдашнему смотрел в упор, в тоне его не было и тени иронии.

— Нет, я писал для взрослых, — ответил Генри.

— Я тоже.

— Пьеса для взрослых вопреки персонажам и декорации.

— Пьеса для взрослых благодаряперсонажам и декорации.

— Так, ясно. Но все же — почему рубашка? Что она символизирует?

— Рубашки есть во всякой стране, у любого человека.

— То есть нечто всеобщее?

— Да. Каждый день мы надеваем рубашку.

— Мы все живем на Рубашке — вы об этом?

— Именно. Пальто, Рубашка, Брюки — все равно что Германия, Польша, Венгрия.