Во времени всё больше вещества,оно густеет, принимает формыокна ночного, ветки, рукавависящей куртки,бабушкиной торбыс пучками трав от хворей и от ран…И вот однажды в нежилом туманеты обретёшь спасительный каштан,невесть откуда взявшийся в кармане.И если что-то липы гнёт окрест —прозрачное и жгучее, как солнце, —так это ветер из нездешних мест,так это вечность над тобой несётся.
* * *
Память — словно старуха, выжившая из ума,или развеет прахом, или снесёт в чуланвсё, что считал я главным…Заштопанная сума,в бледный цветочек узел, оттянутый вниз кармансохранят лишь безделицу: колёсико от часов,коготь птичий, железку с пружиной в ней,маковую головку, ржавый дверной засов,сморщенный тёрна плод, рассыпавшийся репей.Гаснут беда и нежность…Стынет любви ожог…Но во мне проступают, будто из-под воды,крошечный вызов смерти, тоненький голосок —птичий коготь,чешуйка сияющая слюды…
* * *
Владимиру Мялину
Вот наши вещи:ржавая юла,ведро в углу,истёртая метла,газеты ком у приоткрытой печки…Давай о них неспешно говорить,по пыльной клети памяти ходить,с трудом затеплив вековую свечку.Ведь если есть на свете бог вещей,источенных простых карандашейв пеналах детства, сморщенной гнилушки,отчаянно мерцающей во тьме,он к нам щедрей и ласковей к зиме,к зиме — блажной он подобревший Плюшкин.Всё, что копил,теперь он дарит впрок,его мышиный слышишь голосоксреди ночей — приветный ли, прощальный…И рай, тебе завещанный, с тобой —соломенный, ветошный, пуховой,шкатулочный,стеклянный,музыкальный.
* * *
Моя душа пустячное любила:в продольных трещинках хозяйственное мыло,оставленное кем-то на полу,на верстаке светящуюся стружку,щербатую, надтреснутую кружкус чаинками, прилипшими ко дну.Родство ли это, давнее желанье,чтоб в замкнутой глубинке мирозданья,где снег стоит, как в стылой бане дым,и день проходит меж ночами боком,предельно личным, милосердным Богомя так же был замечен и любим?
У бабушки
Не припомню толком иконы той:Иисус… и голубь… реки волна…Пахла старость кукурузной крупой,за окном в саду стояла зима.Снегопад качался и кот мурчал,дверцу в сон открыв золотым ключом,и с иконы голубь слетал… слетална больное бабушкино плечо.
* * *
…И всё-таки воде необходимо,чтоб человек, почти прошедший мимо,над ней склонился, выдохнул:люблю…Чтоб на озёрном выгнутом краюпровёл ладонью по траве незрячей,заметив после как при слове “Бог”рябится небо вдоль и поперёки в терем превращается прозрачный.
* * *
Однажды подумаешь ночью бессоннойо том, что невидимый Бог —сияющий мальчик, счастливый, огромный,вложивший тебя в коробок,чтоб ночью до снов, что лебяжьего пухабелее и легче, ты в нёмцикадою цыкал у Божьего уха,светился у глаз светляком,чтоб утром, дитём златокудрым забытыйпод тяжкой подушкой небес,шуршал в коробке перекошенном бытабез света и музыки без.
Спящие у окна
Они лежат на уровне окна,их лбы любовно гладит тишина,придя травой и садом обнажённым…Покоя холодящего полныих медленные старческие сны,и в свете утра лица отрешённы.Ни ставня скрип, ни рокот пустотыне потревожат пожилой четыв её прошитом сквозняками доме.Белеют блюдце с чашкой на столе.Родная персть покоится в земле,спит поле сорняковое — в проёме.
* * *
Ничего не будет за порогом —только озарённая дорога,ввечеру омытая дождём,да закат холодный и далёкий…И всё смотришь напоследок с койкиты в дверной незыблемый проём.И полынь ползёт к твоей постели,пахнет пылью и овражной прелью,и цветёт багульник в полумгле…В тишине распахнутой и волглойты и сам становишься дорогойс дождевой водою в колее.