— Джонни, ты не думал слегка развернуть здесь игорный бизнес? — спросил он.

Бэт закрыл лицо руками.

— У тебя здесь куча свободного места, — продолжал Уайатт. — Эта передняя комната, музыкальная, можно начать с того, что поставить игровой стол там. Фараон, покер. Куча народу в этом городишке могут загореться желанием поразвлечься, сыграв кон-другой с такими людьми, как старина Уайатт Эрп, если, конечно, это не звучит слишком нескромно.

Джонни тихо засмеялся, откинувшись в кресло и улыбаясь.

— Нет… нет, Уайатт. Вы отнюдь не говорите нескромно.

Аль Капоне не был долбаным вором.

И этим бизнесмен из Бруклина, двадцати одного года от роду, немало гордился. Конечно, давным-давно, когда он тусовался с подростковыми бандами, он участвовал в типичном мелком воровстве, свойственном нежной поре детства — отнять деньги на ланч, перевернуть тележку, вывалив на мостовую хлебницы, чтобы подобрать несколько свежих булок. Детские забавы — не хуже, чем дергать за бороды стариков, бить окна и уличные фонари.

И никто не скажет, что он не получил хорошее, приличное воспитание. Его папа, Габриеле, был брадобреем, его мать, Тереза, — швеей, любящей, доброй и изумительно готовившей женщиной, о чем живо свидетельствовали его нынешние сто килограммов веса, продолжавшие копиться. У папы было дело, а еще он читал и писал по-английски, благодаря чему Капоне очень быстро поднялись, прожив всего пару лет в действительно мерзком жилище.

Однако память о нищете навсегда осталась с молодым Элом. Вряд ли он забудет, как семья из шести человек (у него было три брата) жила в двух тесных комнатах безо всякой мебели, газа и электричества, а холодная вода была только в кране в коридоре. Топили керогазом, на котором мама готовила еду, а в туалет приходилось ходить в скворечник на улицу, где было всего две дырки в полу на весь чертов дом.

Жилось трудно, как и везде на Сэндз-стрит, шедшей вдоль бруклинской военно-морской верфи со всем ее бедламом. В его ушах постоянно звенело от грохота работ на верфи и шума проходящих кораблей, перемежающегося с криками чаек, ноздри раздирало от едкого запаха нефти, гниющих водорослей и соленого запаха морской воды. Смрад канала Маргариток — рукотворной дороги для барж, заболоченного коричневого шрама, перечеркнувшего лицо Бруклина, — мог вышибить слезы из глаз взрослого мужчины, что уж говорить о маленьком ребенке. И это было не самое худшее.

А худшее? Салуны, бордели и ломбарды, игровые точки и кабинеты татуировщиков — все для обслуживания развязных пьяных матросов, заполнявших тротуары Сэндз-стрит, заваливавших сточные канавы использованными презервативами из овечьей кишки и битыми пивными бутылками. Он до сих пор чувствовал тошноту, подкатывающую к горлу, только завидев флотскую форму.

Папина профессия, какой бы честной она ни была, давала буквально гроши. Годами пожилой человек помогал другим брадобреям и работал неполный день в бакалейных лавках, где его знание английского было существенным подспорьем, и наконец смог открыть свой собственный кабинет брадобрея на 69-й Парк-авеню. Это был Бруклин, шаг вперед, но, конечно, еще не Манхэттен. Семья занимала квартиру прямо над кабинетом, пользуясь такой роскошью, как электричество, канализация и даже мебель, а также терпела такую необходимость, как пара квартирантов.

Воспоминания Эла об этих годах были чудесными. Новые соседи, в основном ирландцы, а еще китайцы, шведы и немцы. Он вырос среди разношерстного народа, что дало ему возможность стать парнем, способным общаться с кем угодно. Его родня была из Неаполя, и его всегда удивляло и разочаровывало, как это итальянцы могут конфликтовать друг с другом — южане против северян, а сицилийцы против всех сразу.

Черт, на самом деле он уже не был итальянцем. Он родился здесь. Американцем.

Начав учиться в средней школе номер 7 в окрестностях военных верфей, он потолкался с самыми крутыми ирландскими мальчишками из «Рыжих карманников» и остался непобежденным во всех драках, при этом учась на твердые четверки. Когда они переехали, он оказался в средневековой тюрьме, замаскированной под среднюю школу номер 133, чьи учителя, в основном женщины-ирландки, толкнули его на плохую дорожку. Монашки научили этих молодых девок стучать линейкой по непослушным пальцам, и Эл не собирался терпеть такое дерьмо.

Именно тогда он начал чаще тусоваться с подростковыми бандами, и количество его прогулов резко пошло вверх, а оценки — вниз. В конце концов одна такая ирландская сука-учительница дала ему пощечину, а он залепил ей в ответ. Какого черта! Он и так доучился до седьмого класса, мало кто из парней учился так долго.

Вскоре семья снова переехала, в еще более приличный район Бруклина, в отдельный дом на Гарфилде, тихое место, заставленное рядами частных домов и тенистых деревьев. И, что лучше всего, неподалеку был бильярдный зал, где они проводили время с папой, и его старик передавал ему все свои немалые умения в том, что касается бильярда. Единственное, чему в тот момент учился его четырнадцатилетний отпрыск.

Это были лучшие часы его жизни, проведенные с папой, которого он просто обожал, хотя и черта с два Эл собирался унаследовать от отца бизнес в десять центов за стрижку. В любом случае, у него был еще один человек, с которого стоило брать пример, другой «отец», по имени Джонни Торрио.

Переезд в Гарфилд означал, что Эл чертовски часто гулял мимо ресторана на углу Юнион-стрит и Четвертой авеню. Окно второго этажа блестело позолоченной вывеской «Ассоциация Джона Торрио». Частенько этот тщедушный проворный итальянский лепрекон по прозвищу Маленький Джон с его бледным лицом, щеками бурундука, мягкими пуговками глаз и крошечными ручками и ножками благодетельствовал окрестных пареньков, давая им простые поручения, за которые платил по целых пять долларов.