— …Бугатти наверняка сочтет для себя честью заполучить вас в качестве клиента, особенно имея в виду вашу… связь с итальянским гонщиком Элио Чезале…

Гитлер продумал каждую деталь, продумал, по меньшей мере, настолько тщательно, чтобы все вместе производило впечатление мастерского плана. Перевод денег на счет Гривена через респектабельные швейцарские банки. Переделка шасси в соответствии с личными пожеланиями Гривена (то есть Гитлера). Затем внезапное разочарование в новой машине, возможно, очередная прихоть Люсинды, — и вот королевский «Бугатти» продают как с неба свалившейся третьей стороне. И никто ни в чем не упрекнет Гривена, когда машина при случае возглавит на гонках какую-нибудь команду СА. Но, чтобы смягчить боль разлуки, кое-что на его счету останется и после проведения всей операции.

Во тьме замелькал оранжевый шарик для пинг-понга. Он рос и рос, пока не превратился в Эмиля Мориса, курящего сигарету. Оказавшись в «слепом пятне», где Гитлер не мог увидеть его и, соответственно, гнев Гитлера не мог настичь, Эмиль швырнул окурок наземь и затоптал его. Ни единого камня он для госпожи Раубаль не принес.

— Вы просите об очень серьезном одолжении, господин Гитлер, — в конце концов сказал Гривен. — Мне надо будет обсудить это с Люсиндой.

— Я могу подождать до утра.

— Но мне хочется задать вам один вопрос.

— Я вас слушаю.

— Вы объяснили мне свои причины. Но это причины, предназначенные для ваших людей. Для ваших друзей или, может быть, даже ваших врагов. Я не хочу спорить с вами на политические темы, но «Бугатти» я знаю. Их покупают из любви к ним, из сентиментальности, из своего рода алчности. Но никак не по идеологическим мотивам.

К удивлению Гривена, Гитлер блаженно улыбнулся, как будто собеседнику удалось прочесть его самые сокровенные мысли.

— А вы помните, герр Гривен, как это выглядело, когда мерседес подъехал к дому? Помните, как радовалась Гели? А если она счастлива уже сейчас, то что же она скажет, когда я стану владельцем «Бугатти»?

Гитлер сидел, предаваясь размышлениям влюбленного, пока Морис, развернув мерседес, не повел его в обратный путь. Внезапно возникшая тишина пришлась по душе Гривену: она давала ему возможность хорошенько подумать.

Люсинда вечно упрекала его в циничном отношении к жизни. Но как иначе можно было относиться к миру, в котором коричневорубашечники проводили уличные манифестации, тогда как господь Бог изобретал все новые и новые игрушки, способные превратить взрослых людей в восторженных подростков? Над этим можно было только смеяться. Но Гитлер, во всех своих масках и обличиях, менее всего казался мошенником, когда рассуждал о своей любви к Гели.

Гривен в задумчивости посмотрел на мускулистый затылок водителя. Он, как и Гитлер, видел улыбку Гели, видел, как вспыхнул свет у нее в глазах. Но, в отличие от Гитлера, он заметил и кое-что иное.

— Привет, Эмиль! — закричала она тогда.

И Гривену не показалось, что ее радость относится к гитлеровскому мерседесу или к любой другой машине.

«Вижу, Алан, что вы нахмурились. Вы меня не одобряете.

Или вам кажется, что вы бы не позволили себе стать игрушкой у Гитлера в руках? Вы правда так думаете? Но вспомните день, когда вы получили призывную повестку в армию. Завладеть автомобилем или целым континентом, в этом нет большой разницы. У этого человека был подлинный гений: он обременял людей ответственностью за чужую собственность».

Пространство сна наяву. Гривен погрузился в него нынешней ночью глубже, чем когда-либо, предавшись мысленным спорам с Гитлером на дороге между горами и Вахенфельдхаусом. Мчась по горному склону на Мерседесе, он одновременно шел по утесу, подходил к самому краю, едва не падая в бездну и, чтобы не потерять равновесия, старался не смотреть туда, на самое дно.

Он также пытался превзойти Гитлера в искусстве творчески использовать имеющиеся факты. Люсинду действительно необходимо ввести в курс дела; с такой проблемой ему было не справиться в одиночку. Попрощавшись в конце концов с Гитлером и с Морисом и отправившись к себе в комнаты для гостей, Гривен почувствовал, как горло ему железным воротником сдавило желание. Люсинда, конечно, недовольна, но такие новости должны привести ее в нужное настроение.

— Ну? — Она села в постели, откинула назад волосы. — Как прошел мальчишник? Курили сигары и потчевали друг друга сальными россказнями?

И вот Гривен удовлетворил ее любопытство, не опустив в своем рассказе ни единой детали. Когда он наконец рассказал о влюбленности фюрера, Люсинда нежно провела рукой по простыням.

— Иди сюда, Карл. Разумеется, девица держит его на коротком поводке. А на чем, по-твоему, держится мир?

И все же, раздевшись и распростершись на постели рядом с Люсиндой, Гривен положил между ними подушку в качестве хотя бы временной преграды.

— Ты чересчур упрощаешь, дорогая. Конечно, женщины дурачат мужчин, но не все же время? И разве я сам не являюсь тому живым доказательством?