Нет, не так.

Мне не терпелось ее увидеть.

Итак, однажды дождливым субботним днем, когда туман густой пеленой ложился на острова и заняться было особо нечем, мы с Карлом поехали в Торсхавн, в музей «Листасавн». Не помню, как мы отговорили остальных от этой поездки, скорее всего, сказали, что едем ловить рыбу. На рыбалку мы ездили часто, просиживали подолгу, и никто, кроме Карла, со мной не ездил. Точно – мы сказали, что поедем ловить рыбу. Но ловить этот улов, жарить и есть мы не собирались. Нам нужно было только посмотреть.

Остановив машину за галереей, мы вышли и в поисках входа обошли вокруг здания. Потом мы поняли, что выбрали неправильную дорогу, и пошли обратно. Найти вход оказалось задачей не из легких, мы умудрились промокнуть за минуту, и когда увидели наконец стеклянные двери, побежали буквально вприпрыжку. Войдя, мы подошли к кассирше, которая выжидающе выглядывала из-за стойки, едва доставая подбородком до ее края. Должно быть, мы, в мокрых куртках, от которых шел пар, выглядели довольно удрученно, потому что девушка сразу же вскочила и поинтересовалась, чем нам помочь.

– Ну-у, мы просто хотели взглянуть на картины, – ответил я, вытирая лицо, – Микинеса. У вас же есть его работы?

Услышав это, девушка просияла:

– Конечно!

Мы подошли ближе, а она опять исчезла за стойкой и выбила два билета, по двадцать крон каждый.

– Не повезло вам с погодой. – Она окинула нас дружелюбным взглядом. Мы выглядели так, словно только что ныряли в море.

– Мы просто зонтик забыли, – сказал я.

– Что, простите?

– Нет-нет, ничего. Зато здесь, внутри, замечательно.

– Да. Вот, держите.

Она протянула нам билеты, мы расстегнули куртки, оторвали от билетов наклейки и налепили их на свитера, как того требовали правила. Она сказала, что если мы хотим присоединиться к экскурсии, то надо подождать двадцать минут.

Я перевел ее слова Карлу, но он отрицательно качнул головой.

– Ладно, – сказал я, – мы тогда сами посмотрим, хорошо?

– Ладно. Секундочку.

Она вышла из-за стойки и, подойдя к шкафчику с брошюрами, достала оттуда несколько книжечек. Я понял, что с ростом у нее все в порядке, это стойка портила впечатление. Ее, должно быть, сколотил какой-то недобрый столяр.

Девушка торжественно вручила нам две брошюрки о Микинесе, одну на английском, другую – на датском.

– Самуэл-Йонсен-Микинес-является-основателем-фарерской-живописной-школы, – автоматически произнесла она, случайно переключившись на экскурсионную программу, – его-значение-невозможно-недооценить. Многие-считают-его-первым-профессиональным-живописцем-на-Фарерах. Микинес-родился-в-1906-м-и-умер-в-1979-году.

Поблагодарив, мы помахали брошюрами и прошли в галерею, а она снова исчезла за стойкой.

Когда мы зашли за угол и исчезли из поля зрения девушки, Карл вдруг повернулся и посмотрел на меня:

– Матиас, что-то случилось?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– А почему ты не сказал остальным, что мы сюда поехали? Зачем мы им наврали?

– Мне нужно кое в чем разобраться, – ответил я, – Анна. Анна заболела после того, как увидела одну из его картин.

– И что? А нам что до этого?

– Тебе не кажется странным, как такое могло случиться?

– Ты о чем?

– Я о… нет. Не знаю. Может, ни о чем.

Я не рассказал о том, как прочитал историю болезни Анны, о моряках, которые много лет назад сошли с картины и пробрались к ней домой. Даже Карлу я об этом не рассказал, потому что ему, наверное, было все равно, однако я попросил его не говорить Анне, да и всем остальным тоже, куда мы ездили. «У нее с этой галереей связаны плохие воспоминания, – только и сказал я, – поэтому лучше молчать». Карл кивнул. У него никаких воспоминаний не было, он и без них был счастлив, а вот я не мог отделаться от мысли, что в жизни все взаимосвязано.

На Микинеса мы набрели сразу же, это оказалось совсем просто: картины его были легко узнаваемы среди всех остальных. Остановившись перед автопортретом, я посмотрел на Карла:

– Написано там что-нибудь об этой картине?

– Сейчас посмотрим, – сказал он, листая брошюру, – это ведь автопортрет 1933 года, верно?

Я наклонился к маленькой белой бумажке:

– Да.

Мы уставились на картину. Микинес собственной персоной. Полотно было мрачным. Лицо почти сливалось с фоном. Казалось, он думает о чем-то неприятном.