А еще я помню тот день, когда мы решили вернуться домой.

Она болела уже давно, и отец хотел, чтобы оставшуюся часть ее жизни мы провели с ней. Спустя несколько дней мы вместе сидели в гостиной и смотрели по телевизору синхронное плавание. Помню, узор был похож на распускающийся цветок, а потом пловцы начали образовывать другие узоры, сложнее, чем когда-то делала мама. Теперь даже синхронное плавание было не для нее. И однажды ночью, пролежав четыре или пять дней в центральной больнице, она тихо умерла. В тот момент рядом с ней был только отец, мы навещали ее перед этим, днем, мы принесли тогда конфеты – вечный больничный шоколад, который сами и съели, она отказалась. Она тогда много дней не ела.

Вот так мы и остались в Ставангере. Эйдис объявила о нашем переезде за несколько дней до отлета. Пора бы, мол, возвращаться домой, но обратно на Фареры ей не хотелось, во всяком случае, не сразу. Она хотела пожить в Ставангере, ведь она и не собиралась до старости сидеть в Гренаде. А я как на это смотрю? Да. Что-то я давно не бывал дома. Якупа мы тоже спросили. Мы боялись, что он будет против, ведь в этом полушарии оставались все его друзья, но он на удивление легко согласился. Якуп был ко всему готов, хотя потом он долго дрожал от холодной дождливой погоды. Я водил его по Ставангеру, показывал Бюхаугскуген и озеро Стоккаваннет, мы вместе спускались от Кампена через усадьбы в Эйганесе по Фарейгата до театра, а потом поднимались к Воланну, где когда-то жил Йорн.

Хавстейн, Анна, Палли и Карл решили остаться в Гренаде. В последние дни мы подумывали, не переехать ли нам в Ставангер всемером, но мне в такое с самого начала не верилось. Хавстейн не смог бы еще раз начать все сначала, да и климат сыграл свою роль. Температура воздуха. Годами нажитое добро. Стабильный достаток на всю жизнь. Против этого мне было нечего возразить. И тем не менее во мне жила какая-то детская надежда, что в последний день они передумают, все бросят и уедут с нами. Однако этого не произошло. Мы уехали втроем, а после нашего отъезда оставшихся на острове не покидало смутное чувство разочарования, словно мы поступили нечестно, бросив их на произвол судьбы. Может, так оно и было, да еще из-за расстояния между нашими странами телефонные разговоры со временем становились все короче и короче, созванивались мы все реже, а спустя несколько лет и вовсе перестали.

В скором времени у нас – у меня, Эйдис и Якупа – вошло в привычку каждое лето ездить на Фареры, в гости к родителям Эйдис. Заезжали мы и к Оули, Сельме и Софусу. Малышу Софусу исполнилось двадцать пять, он жил на улице Доктор Якобсенсгета, занимался рыболовством, женился, но не на Оулуве (она так и не вернулась) и не на Аннике. А на другой девушке, через четыре месяца после знакомства. Приезжая на Фареры, мы обязательно в первый же день заходили к ним в гости и ели вяленое мясо или гринду, ведь, когда во фьорд заходили гринды, Софус был одним из первых забойщиков, он часами мог простаивать в воде с гарпуном наготове, а жена его стояла на берегу и любовалась. Дела у Софуса шли хорошо, и где-то в глубине души я тешил себя мыслью, что, может, все это благодаря нашей с ним встрече, машинке с пультом управления, которую мы водили по улицам Гьогва, конструкторам и нашим разговорам. Но все же я сознаю, что это здесь ни при чем.

Пару раз бы брали с собой отца. Мне же, когда я приезжал в Торсхавн и прохаживался по давно знакомым улочкам, вдалеке чудились фигуры Хавстейна и всех остальных, словно я верил, что они вернутся и продолжат начатое когда-то. Но мне это просто чудилось. Еще мы ездили в Саксун, тогда я брал с собой садовые ножницы и аккуратно подрезал траву на могиле Софии. Тогда во мне вновь просыпался садовник, я мог просиживать там долго, на корточках, кропотливо обрабатывая почву, сажая новые цветы и заставляя землю вздохнуть поглубже. И конечно, в Гьогв, туда – обязательно, на месте разрушенной Фабрики остались лишь мешки с цементом – не знаю уж, что там собирались выстроить. А сам Гьогв словно проснулся после зимней спячки: в покрашенных и отремонтированных домах вновь стали жить люди, лужайки выглядели ухоженными, а в ясные летние деньки у бухты было на удивление многолюдно. Как и многие другие маленькие деревеньки на Фарерах, Гьогв вновь расцвел, год от года становясь сильнее, местные жители так просто не сдавались. Медленно, но верно деревеньки начали расти, вставать на ноги, и когда мы приезжали туда в прошлом году, проходя мимо маленького магазинчика, который был так долго закрыт, я заметил, что его вновь открыли. Я зашел, купил мороженого и, взяв его с собой на берег, уселся в траве. Сидя там, я просто осматривал окрестности, когда вдали увидел ее, потемневшую деревянную лодку. Я подошел поближе. Да, это была она самая – лодка Оули, на которой в канун Нового года мы плавали спасать Карла. Одна банка была сломана, наверное, мы слишком сильно на нее надавили, когда возвращались на берег, ведь мы тогда так испугались, а может, обрадовались, даже не знаю.

Эйдис с Якупом, забравшись на поросший травой склон и держась за изгородь над самым обрывом, наблюдали за тупиками, которые, распростерши крылья, летели по своим птичьим делам. Потом они тоже спустились к лодке. Обняв Эйдис и сына, я старался не слышать возгласов туристов, которые высовывались из автобуса и размахивали панамками и фотоаппаратами. И тогда я подумал, что мне тоже стоило бы захватить фотоаппарат и заснять нас троих на этом самом месте. А потом, проявив и напечатав снимок, я мог бы показывать пальцем и говорить:

Это мать.

Это отец.

Это мы.

Это Семья.

Момент для снимка на пленку «Кодак».

Последний. Больше не будет.

Апрель. Мне сорок девять лет. А это наша квартира, на втором этаже. Мы живем в Ставангере. Подойдя вплотную к окну и немного наклонившись влево, можно увидеть почти весь центр города. Суббота, небо затянуто тучами. Неделями не прекращается дождь. Ты незнаком со мной, тебе неизвестно, кто я. Я могу оказаться кем угодно. Однако я тоже существую, тоже подписываюсь на газеты, летом еженедельно кошу траву на лужайке, использую правильную технику для мытья машины и в телемагазине заказываю американские моющие средства для чистки садовой мебели. Я хожу в кино, переливаю пиво в стаканы и никогда не пью прямо из бутылки, с половины пятого до пяти двадцати пяти я смотрю серии передач по телевизору, и у меня есть «Домашнее собрание доктора Фила» на ди-ви-ди. По утрам я просыпаюсь, одеваюсь и в восемь выхожу на работу. Где я работаю – совсем не важно. Но лучше меня эту работу выполняет лишь один человек. Случается, меня, как и прежде, мучает бессонница, иногда я вообще не ложусь по ночам, а в семь встаю из-за письменного стола и иду в душ. Иногда я ложусь рано, ставлю у постели старый метроном и через час засыпаю под ровное тиканье. Я – тот, кто стоит перед тобой в очереди в магазине и кого ты почти не замечаешь, о ком сразу же забываешь, начав раскладывать по пакетам продукты и беспокоясь о том, что сегодня – твоя очередь готовить ужин. Я – тот, кто на концертах стоит посредине зала и, вызывая группу на бис, хлопает не слишком громко, но и не слишком тихо. Я тоже голосую. Вовремя подаю тщательно заполненную налоговую декларацию. Отмечаю на календаре время родительских собраний. Когда ты едешь на работу по велосипедной дорожке мимо стоящих машин, моя будет сорок третьей.

Стоя на кухне, я переливаю кофе сначала из кофеварки в термос, а потом – из термоса в чашку. На подоконнике неизменно пылятся четыре диска. «Первая группа на Луне», «Жизнь», «Гран туризмо», «Ушедший задолго до наступления дня». Я смотрю на часы. Время пока раннее. На восточном побережье США сейчас только пять утра, во Флориде спит Баз Олдрин, и снится ему Вселенная, а может, смерть. В гостиничном номере в Огайо спит Йорн, а возможно, и не спит, а только что закончил выступление и не может уснуть. Они уехали три недели назад, еще одно пятимесячное турне, потом они направляются в Европу, затем – в Японию, Австралию, их группа входит в историю. На холодильнике у меня висит расписание их концертов, я слежу за их разъездами, указывая стрелочками передвижения с одного континента на другой и отмечая крестиком города, где они выступают.