Шрифт:
Молодая Мария прильнула к Аглаиде Васильевне, так же радостно прильнула и к Аделаиде Борисовне и, потупясь, протянула руку Карташеву.
— А теперь, дорогая Мария, — сказала мать Наталия, — принеси нам хлебушка, икорки, балычка, грибков.
Мария бросилась было к дверям.
— Да, постой! — спохватилась мать Наталия, — принеси и сливочек. — И, обращаясь к Аглаиде Васильевне, прибавила: — Что ж нам неволить их? — Она показала на молодежь. — Придет еще время им поститься.
— Какая красавица ваша Мария! — качала головой Аглаида Васильевна, — и какая молодая! Невольно страшно за нее: вдруг — пожалеет.
— Господь спаси и помилуй, — перекрестилась мать Наталия, — у нас в болгарском монастыре был такой случай… Мария ведь тоже болгарка; еще девочкой со мной была! Ох, и перестрадали мы!
Разговор перешел на болгарские монастыри, на Болгарию, откуда мать Наталия только в прошлом году приехала. Начавшаяся война вызвала особый интерес к стране, за которую лилась теперь кровь.
Принесли просфоры, хлеб, икру, балык, грибки и сливки.
Все, не исключая и послушницы, сели около стола. Мать Наталия рассказывала, не торопясь, толково и умно.
— И красивы же болгарки. Таких красивых женщин, я думаю, нигде в мире в другом месте нет. Видала я Библию с рисунками. Так вот там только такие лица. И лицом, и складом, и поступью — всем взяли — каждая царица. А мужики у них маленькие, кривоногие, и, прости господи, есть такие уроды, что во сне увидишь — и испугаешься.
И когда все смеялись, мать Наталия смотрела, кивала головой и добродушно повторяла:
— Уроды, уроды…
— Есть и красивые! — сказала послушница и покраснела.
— Старыми глазами, может, и проглядела, — ответила сдержанно мать Наталия и заговорила о своей предстоящей поездке в соседний монастырь.
Напившись чаю, гости встали и, приглашая монахинь, попрощались с ними.
На обратном пути в коридор высыпал весь монастырь. Были тут и старухи и молодые. Все они ласково кивали головами, иногда крестили и по проходе о чем-то шушукались.
Аглаида Васильевна услыхала один этот возглас:
— В добрый час!
И, наклонив голову, перекрестилась.
Прямо из монастыря Аглаида Васильевна поехала по делам в город, а в это время мать Наталия крикнула Аделаиде Борисовне и Карташеву:
— А в садике нашем и не побывали; зайдите посмотреть!
Карташев посмотрел на Аделаиду Борисовну, та — нерешительно на него, мать Наталия настаивала, и оба они возвратились назад в монастырь.
Аглаида Васильевна уже с извозчика оглянулась, но у ворот стояла только мать Наталия, которая и показала ей широким взамахом на монастырь, крикнув:
— Заманила опять ваших голубков!
— Постой!
Аглаида Васильевна сошла с извозчика, и к ней быстро подошла мать Наталия.
— Ведь знаете, мать Наталия, я только сейчас вспомнила свой сегодняшний сон! Стою я будто у окна, и вдруг белая голубка опустилась ко мне на плечо и так воркует, так ласкается…
— Божий сон — в руку сон! Чтоб не сглазить. Да не сглажу — глаза голубые ведь у меня… Сколько живу, сглазу не было… Давай бог, давай бог.
Обе женщины еще раз поцеловались, и мать Наталия, вдруг отяжелев, слегка прихрамывая, пошла в монастырь.
Во дворе уже никого не было. Еще на улице она слышала радостный возглас:
— Пожалуйте, пожалуйте!
Теперь она слышала веселый говор в саду.
Мать Наталия, подумав: «И без меня там справятся», — пошла по хозяйству.
VII
Дома ждала телеграмма от Зины: «Если Тёма может приехать за мной, то на троицу приеду с детьми».
Карташев в тот же день выехал за сестрой в имение Неручевых «Добрый Дар».
«Добрый Дар» находился в северо-западной части Новороссийского края, где местность уже теряла свой исключительно степной характер.
И здесь также открывались перед глазами необъятные степи, но местами попадалась и взволнованная местность, изрытая крутыми оврагами, подымались тут и там высокие холмы, а иногда торчали скалы, обнаженные, угрюмые, на которых вили свои гнезда сильные орлы, называемые беркутами.
Под вечер сверкнула перед ним красная крыша господского дома, и он опять увидел знакомые места. Вспомнил еврейку и нарочно по дороге заехал в корчму узнать, как она поживает. Но старый еврей Лейба с большой белой бородой, почтенный, солидный, на вопрос Карташева ничего не ответил и даже совсем ушел.