Сведущих в аналитической психологии читателей не нужно убеждать в том, что личность художника развивается на основе функции ощущения. Художник как губка впитывает все жизненные впечатления – краски, звуки, линии, сюжеты. Поработав некоторое время над техникой, он способен воспроизвести это разнообразие на холсте, на экране, на сцене или на страницах книги. Чем мощнее энергия ощущения, тем больше нюансов, оттенков, деталей впитывает в себя «губка», тем сильнее потенциал художника. Без этого художника не бывает, но сама по себе «ощущающая сила» не рождает творца, даже вкупе с отточенной техникой. Живой контрпример – китайские «художники», которые за считанные минуты воспроизведут вам в мельчайших деталях копию любого шедевра.

Поэтому развитая ощущающая функция – это лишь основа, необходим ещё один компонент – творческая интуиция. В зависимости от вида интуиции мы увидим разных художников. Если, например, в самом простом случае функция ощущения дополняется «ощущающей интуицией», то мы увидим художника, совершенствующего стиль, озабоченного более эффектной и точной передачей цвета, деталей, линий. Другой вид «чувствующей интуиции» сформирует художника, стремящегося передать эмоциональное состояние как импрессионисты. Художник, обладающий «мыслительной интуицией», будет стремиться к воплощению внешней, рациональной идеи. В зависимости от развития и влияния двух сторон ощущения – созерцание или воспроизведение, мы увидим экспрессиониста или передвижника, или при балансе – академическую живопись. И точно такое же разнообразие среди литераторов, композиторов, режиссёров.

И все же, кроме трёх видов интуиции – мыслительной, чувствующей, ощущающей, есть ещё глубинная «интуитивная интуиция», которая требует очень большого энергетического потенциала психики и доступна лишь художникам с огромной «ощущающей силой». Высокий потенциал созерцательной функции быстро исчерпывает, впитывает всю доступную реальность. А ненасытное «ощущающее чрево» личности художника требует все новых и новых впечатлений. Можно, конечно, рвануть за ними, как Гоген на Таити. Но если от предков достался дар глубинной интуиции, то для художника открыта иная возможность – ощутить красоту образов и сюжетов коллективной памяти.

Михаил Булгаков – это и есть пример высочайшего потенциала ощущающей силы. Достаточно перечитать его киевскую прозу. Столько красок, деталей, сюжетных поворотов, передающих все многообразие жизни Города и его обитателей, пока ещё не удалось передать больше никому. Поэтому Булгаков был и остаётся первым киевским писателем, а Киев всегда будет булгаковским Городом.

Вообще в смысле различения и тонкой передачи оттенков, в том числе в отношениях людей, прозаик Булгаков стоит рядом с Гоголем. А кто ещё рядом, я даже затрудняюсь сказать. Может быть, два Александра Сергеевича? Но они просто не успели продвинуться в искусстве созерцания так глубоко, как их ученики и последователи. А вот, к примеру, не менее тонкий художник Чехов не рискнул или не сумел «нырнуть» в глубины идеального, оттого и уехал за впечатлениями аж на Сахалин. А потом так всю жизнь и перемывал косточки современникам.

Между прочим, близость жанров и совпадение профессий Булгакова и Чехова, а равно и Нострадамуса – тоже один из заслуживающих внимание моментов. Выбор профессии врача общей практики, как правило, обусловлен именно интуитивно-ощущающим типом личности. Образ жизни земского врача даёт возможность увидеть жизнь в её многообразии, сильно развивая не только наблюдательность, но и интуицию. Разумеется, не каждый земский врач, впитав массу жизненных впечатлений, не удовлетворится этим и будет искать новых. Тут уж всё зависит от природного потенциала «ощущающей силы», как, впрочем, и от жизненных обстоятельств.

Социальная катастрофа мировой войны и русской революции разрушает цветущее многообразие привычной жизни, заменяя её множеством безобразий. Это не могло не сдвинуть баланс от экстравертного созерцания в сторону воспроизводящей функции и одновременно – в интровертное созерцание. Булгаков начинает утолять голод «ощущающего чрева» собственными литературными опытами. А когда сильная личность тяготится дурной монотонностью событий, рано и ли поздно наступает тот самый роковой случай. Морфий выжигает обыденную часть личности земского доктора, все его привычные радости и интересы. В запасе у Булгакова была зрелая творческая ипостась, благодаря энергии и ненасытности которой он и выжил в таких обстоятельствах. Здесь опять можно проследить параллели с судьбой Нострадамуса, только там была чума и гибель всей семьи.

Кто-то подумает, что это фантазия – насчёт двух разных личностей, творческой и обыденной, автономно уживающихся в одном человеке. Тогда можно сослаться на мнение самого авторитетного эксперта в психологии – на работу К.Г.Юнга «Аналитическая психология и поэтико-художественное творчество». Думаю, что доктор Юнг подтвердил бы, что при переключении психической энергии от обыденной личности к творческой ипостаси должна резко усилиться интуитивная интроверсия. Архетипы и прочие идеальные сущности «коллективного бессознательного» замещают в личности художника место потерявших привлекательность жизненных впечатлений. Отсюда полное равноправие ангелов и демонов с обычными персонажами в главном Романе, которому посвящена вся жизнь.

Этот важнейший факт внешне случайного самоотречения Булгакова от обыденной личности, позволяет понять направление и характер взгляда писателя на окружающую действительность. Ведь общее правило, что каждый судит по себе, никто не отменял. В этой связи верно наблюдение Баркова, уловившего вовсе не комплиментарное отношение Булгакова даже к главным героям – мастеру и Маргарите. Критическое отношение ко всем персонажам естественно для писателя-сатирика, и всё же большинство комментаторов горького вкуса книги не улавливают, оставаясь в плену романтических или интеллигентских стереотипов. Кстати, та же беда с восприятием образа профессора Преображенского. Требуется нравственное усилие против айболитовских стереотипов, чтобы признать интеллигентного учёного с мировым именем главным виновником бед своих ближних. И ещё одно усилие над собой, чтобы понять этот образ как сатиру на русскую интеллигенцию.