— Хенке! Не морочь мне голову. Я из-за этих твоих наблюдений еще, чего доброго, прожгу чужую штанину… Кто же после этого ко мне с новым заказом придет? Можно подумать, что тебя специально наняли искать в городе евреев.

— А может, я таким образом, алтер ферд[2], для тебя заказчиков вербую. Об этом ты не подумал? — зашлась от хохота мама.

— Но детям я пока еще не шью! — намекая на появившихся во дворе близнецов, отрезал отец и выпустил изо рта очередной фонтан воды на штанину с такой силой, словно тушил в доме пожар, возникший по вине его благоверной.

Удача редко поджидала маму. Чаще она со своими наблюдениями и розысками попадала впросак, наталкивалась на скучные и заурядные истории, ничего нового и захватывающего дух не узнавала, но интереса к придуманным или всамделишным тайнам не утратила и, как прежде, тянулась к их разгадкам, и почему-то чутье ей подсказывало, что одна их них таится на третьем этаже.

И не ошиблась.

Немножечко везенья, подстегивала себя мама, немножечко упорства и хитрости — и все, что было тайным, станет, как сказано в писании, явным.

Так оно и случилось. В ту пору любимым местом для гуляния и знакомства была немощеная Лукишкская площадь, обсаженная хилыми деревцами и обставленная по окружности несколькими наспех сколоченными щербатыми скамейками для отдыха. Окрестные жители выгуливали там своих собак, а оттаявшие от военной стужи еврейки собирались летучими воробьиными стайками и наперебой перемывали всему миру косточки.

На Лукишкской площади мама не только познакомилась с приехавшими к загадочной Кармен с третьего этажа гостями, но и успела подружиться с ними.

Все почему-то началось с плюшевого игрушечного пуделька, который вертелся вокруг скамеек, обнюхивал их кривые деревянные ножки, а порой, сорванец, тыкался в длинные дамские юбки.

— Какой красавец! Какой прекрасный песик! — на гремучей смеси искалеченного литовского языка, с поврежденными польскими и русскими добавками и вставками затараторила мама, когда движимая любопытством и не без неподсудного умысла присела на скамейку рядом с гостями (гостями ли?) Гражины. — Как же будзе его имя?

— Джеки, — ответила женщина с брошью из слоновой кости.

— А я называюсь Хенке. По-вашему — Геня…

— Очень приятно, рада познакомиться… Я — Ирена.

— А хлопчиков ваших как? — выпалила Геня.

— Этот — Мотеюс, а этот — Саулюс.

Мама в ту же минуту забыла, какое имя кому принадлежит, но нисколько не огорчилась. Она не сводила с мальчишек глаз, и чем больше вглядывалась, тем тверже убеждалась, что на литовцев они не похожи.

— Ваша дочь очень красиво поет. Просто на сердце мило.

— Очень приятно, рада слышать такие комплименты, — почти равнодушно произнесла Ирена.

Раз Ирена не возразила, значит, Кармен на самом деле ее дочь, тихо порадовалась мама своему первому успеху.

— Ваша дочь еще млода, а у нее уже два таких прекрасных сына, — продолжала она умело закидывать удочку с наживкой. А вдруг еще раз клюнет?

— Мальчики красивые, послушные, — сказала Ирена и вдруг добавила: — Но Гражуте еще не рожала. Сами понимаете, работа в театре, война, хлопоты…

Такого поворота мама не ожидала и, чтобы не вспугнуть удачу, решила ничего больше не выпытывать и выждать, когда Ирена сама разговорится и еще что-нибудь поведает. Ведь в молчании порой больше вопросов, чем их слетает с уст.

Не желая быть назойливой и вызывать долгими расспросами ненужные подозрения, пани Геня только обронила “Еще родит!” и замолчала…

— Что это у вас за дружба, Хенке? Иду на работу — вижу тебя на скамейке с какой-то незнакомкой, иду с работы — вижу там же. Видно, тебе так понравился ее пуделек, что ты с ним расстаться не можешь, — выговорил маме бдительный Шмуле.

— А тебе какое дело до того, кто мне нравится — твой полковник или пуделек? С кем хочу, с тем и сижу.

— Нам до всех есть дело, до всех. Заруби себе это на носу, — строго, но беззлобно сказал брат. — Мы обо всех все должны знать. Так приказала нам партия.

— Партия-шмартия… Бог, и тот не обо всех все знает! — отрезала мама.

— Смотри, Хенке, не споткнись на ровном месте!

Несмотря на все предупреждения мама продолжала встречаться с Иреной на той же Лукишкской площади, напротив того самого министерства, где день-деньской служили отечеству Шмуле и полковник Васильев, который здоровался со всеми своими соседями по двору, как с подследственными.