Как только Аламез перестроил отряд в три колоны и заставил уже позабывших о передвижении строем бойцов маршировать в ногу, разговоры мгновенно стихли, а на лицах герканцев, как по команде, застыли маски напряженной настороженности. Когда же сам командир поспешно встал в строй, а его место во главе шествия занял лжекапрал Крамберг, всем без слов стало понятно, что неприятель уже появился в поле зрения.

Шевариец был один и мало походил на часового, хоть, без сомнений, им и являлся. Широко расставив ноги и положив на колени меч, он сидел на недавно поваленном, уложенном вдоль дороги деревце и ковырялся травинкой в зубах, отрешенно взирая на появившийся из леса отряд. Поднадоевшие к концу смены кольчуга и шлем лежали рядом с явно уставшим от однообразия дежурства воителем, а его темно-зеленая форменная рубаха была даже не опоясана. Однако мнимая беспечность изнуренного долгим бездельем часового могла обмануть кого угодно, но только не тех, кто пробирался лесами к Удбишу от самой герканской границы. Дарк не сомневался, что в кустах вдоль дороги засели еще пятеро-шестеро сослуживцев неряшливого ленивца. Их луки были наготове, а трубач, скорее всего, уже держал у рта походный рожок, готовясь в любой миг подать сигнал тревоги. Похоже, того же опасались и остальные бойцы отряда. Внешне герканцы оставались спокойными, но по мере приближения к посту все чаще косились по сторонам, пытаясь определить, откуда именно полетят стрелы и можно ли будет от них спастись, если быстро выхватить из-за спины щит.

– Здоров служивый! На службе иль так… в лесок прогуляться вышел? – за пять шагов до не обозначенного даже флажками поста обратился к часовому Крамбер, придав лицу дружелюбное выражение.

– Остряк, что ль? – щурясь, проворчал часовой и одарил подошедшего вплотную герканца презрительным взором.

– Да нет, капрал, – бойко ответил ухмылявшийся Крамберг. – Вот и думаю, то ль разговоры с тобой говорить, коль дежуришь, то ль оплеух надавать за то, что не по форме одет, да на посту как на завалинке расселся, еще б портки для пущего удобства спустил…

– Да пшел ты лесом! – проворчал часовой, выплевывая изжеванную травинку капралу прямо на сапог. – Вы, конвойные, нам, армейским, не указ! Ступай куда шел, пока рожа цела!

– Так ты на посту или…

– Да на посту, на посту, чо пристал-то? – лениво возмутился парень, почесывая пузо. – Говорю, проходь, значит, проходь! Не моя забота с конвойской кодлой разбираться! Шагов с полсотни протопаете, – часовой махнул рукой, показывая направление, – там наш полк стоит. Палатку полковника сразу увидите, над ней флаг развевается, вот ему и объясняй, кто вы, откель и за какой надобностью заявились, а мне своих забот хватает…

– Ну и какие ж такие заботы у тебя, горемычного? – поинтересовался Крамберг, подав остановившемуся отряду знак продолжить движение. – Грибы, что ль, собираешь иль белок пасешь?

– Эх, врезать бы те! Да по уставу не положено, – с тяжким вздохом сожаления произнес часовой, но затем все же решился ответить, причем исключительно ради того, чтобы докучливый конвоир поскорей удалился и оставил его наедине со своими мыслями. – От проходимцев ушлых добро полковое охраняю. Вон, вчерась отребье местное палатку продуктовую очистило, три окорока сперли да бочонок вина с собой укатили… Страх голодранцы деревенские совсем потеряли. Хоть бы в болоте потопли, что ль…

– Ясно, – хмыкнул Крамберг, а затем, прежде чем отправиться следом за отрядом, решил попрощаться с шеварийцем: – Ну, бывай! Да, кстати, твоя рожа паскудная мне тоже не по душе пришлась, но каблуком по ней пройтись погожу!

– Чего погодишь-то?! – изумился солдат настолько, что даже не ответил ни бойким словом, ни попыткой нанести болезненный удар.

– Да пока ты под нашу, конвойную, опеку не попадешь, – рассмеялся Крамберг в ответ. – С таким отношением к службе недолго потерпеть осталось…

Это было странное ощущение, не похожее ни на что, испытанное Мартином Гентаром когда-либо прежде. Он не чувствовал ни тела, ни боли, ни движения, одним словом, совершенно ничего, что помогло бы ученому мужу определить, жив он или мертв. В ушах царила небывалая тишина, а ноги не находили опоры. Несколько долгих секунд некромант пребывал в таком странном, во всех смыслах этого слова « подвешенном» состоянии, пока наконец-то не решился открыть глаза.

Тяжкий вздох сам собой вырвался из груди напуганного, но в то же время и очарованного представшей картиной моррона. По большей части эксперимент с перемещением удался. Маг завис в воздухе метрах в двух-трех над крепостной стеной, а внизу простирался огромный город, наверняка Удбиш. Мартин не знал, царил ли сейчас день или властвовала ночь, ведь в пространстве, в котором он оказался, совершенно не было цвета. Все предметы и живые существа были черно-белыми, а точнее, воспринимались его глазами как неоднородно-серые. Некромант и не подозревал, что палитра невзрачных серых оттенков и тонов столь красива и многообразна.

В мире, где он очутился, все замерло: птицы в полете, часовые, расхаживающие с алебардами на плече по крепостной стене между башнями, дым, поднимавшийся из труб кажущихся отсюда крошечными домиков, и даже властители воздушных сфер – ветра. Он попал в самый центр мертвого пространства, в краткое мгновение между секундами, которое мы не ощущаем и не в состоянии постичь. Его задачей было как можно быстрее добраться до границы мертвой временной зоны и вернуться в привычный мир, где время не стоит, а неумолимо стремится вперед и где его частенько не хватает.