Службы, конечно, давно не идут, деревянные ворота забиты. Епископат затворился в замке на соседнем холме, тяжёлые башни висят над усталым Дерптом, но иногда, когда я бросал туда взгляд, они как бы исчезали в туманной дымке, холм выглядел пустынным и плоским.

Долго бродил я по Домбергу. Здесь почти не видно жизни. Вот квадратная Чёртова башня, вот круглая Русская, а это Длинный Герман, и стройная Кик-ин-де-Кёк. Но от кого защитят эти старые укрепления? Европа возводит бастионы по системе Вобана, а тут всего лишь сухой ров да невысокий шильдмауэр — частокол перед главными стенами.

Я спустился с Домберга и подошёл к другому холму, где возвышался епископский замок. Вот эту твердыню взять нелегко. За первой стеной виднелась вторая, с прогулочной галереей. Два острых шпиля собора врезались в хмурое небо. Крыши разных строений, дымки, мычание скота — всё говорило о том, что замкнутая жизнь епископата вполне налажена.

Я спустился к реке Эмбаху, как называют её здешние немцы. Тяжелы и мутны воды Эмбаха, у пристани покачивается торговый одномачтовик, а в былые времена от Чудского озера шли сюда многие корабли, Эмбах тащил на себе груды товаров. Теперь и торговля зачахла, редкий купец завернёт в Дерпт, есть дороги короче и безопасней.

Верно сказал мне рыцарь Трампедах: предместий почти не осталось. Несколько понурых домишек перстами торчали среди пожарища. Что ж, оно и понятно, первое дело осадившего — пустить горящую паклю в деревянные трущобы перед стеной.

Я смотрел и смотрел в речные воды, и вдруг, как из зеркала, глянуло оттуда человечье лицо с выпученными глазами. Мимо плавно, как в похоронной процессии, протащило утопленника. Раскинув руки, он плыл по течению туда, к чудским берегам.

Я улучил момент и поговорил с кривым Антсом. Кривой Антс, крепкий белоголовый эстонец, заметно припадал на одну ногу.

— Антс, — сказал я, — куда ты вчера ездил ночью? — И положил ему в руку тяжёлый голландский флорин.

— Avt"uma… [3] — пробормотал эстонец.

Я дал ему ещё одну монету.

— Я знаю, куда ты ездил, иначе как бы я мог перехватить тебя по дороге. Ты помнишь меня, Антс?

— Нет, господин. — Он прижал кулаки к груди.

— Я наведывался в город прошлым летом.

— Нет, господин, — снова сказал он.

— Кого ты возил этой ночью?

— Не знаю, хозяин велел.

— Так открой хоть, куда возил.

— Не знаю. — Он посмотрел на меня сумрачно и протянул обратно монеты.

— Оставь себе деньги, — сказал я. — Жалко, что ты не запомнил меня, но я хорошо тебя помню.

Помедлив, я добавил:

— И помню дочь твою Анну.

Но тот угрюмо молчал, глядя в пол.

Все обращают внимание на пышный плащ де Эспина, в Дерпте отвыкли от ярких одежд, а мой пурпуэн, шитый по мушкетёрской моде, не давал покоя даже миланским щёголям.

Молодой красавец поляк в синем кунтуше и лихо посаженной шапке с малиновым пером остановился посреди улицы чуть ли не разинув рот.

Я сделал вид, что не замечаю любопытства. Путь мой лежал к монастырю святой Катарины. Поляк не сводил с меня взора и произнёс довольно громко:

— Хе-хе!

— Что вам угодно? — спросил я.

Лицо поляка пылало странным негодованием.

— Бьюсь об заклад, что вы протестант! — заявил он и картинно положил руку на эфес сабли.

Я молча прошёл мимо.

— Кому, как не протестанту, носить чёрное с золотом! — крикнул поляк вдогонку.

Я обернулся.

— Вы ошибаетесь, сударь. Этот плащ подарен мне герцогом де Эспина, который, как вам известно, является рьяным католиком.

— А откуда это должно быть мне известно? — задиристо спросил поляк.

— Кроме того, протестанты не носят таких богатых одежд. Вы, сударь, католик?

— Я шляхтич, милейший, шляхтич Анджей Кавалек, да будет вам известно! И никому не позволю себя задевать!

«Задира, — подумал я. — Chercheur de noises [4] , так сказать».

— А эта сабля, — добавил воинственный шляхтич, — подарена мне графом Замойским, да будет вам известно, пан!

— Любопытно, — сказал я. — Вы, верно, ловко рубитесь?

— Отменно, пан, отменно! — заверил поляк.

— Я, к сожалению, плохо владею саблей, — сказал я, — не могли бы вы меня подучить?

Он несколько растерялся, и пыл его приугас.