Генерал что-то с улыбкой говорит мне о том, какое большое дело мы сделали, о той огромной, просто неоценимой роли, которую сыграет в ходе продолжающейся войны добытый нами спутник, про то, что подвиг моих людей и меня лично не останется без достойной награды… Словом, обычный положенный по такому поводу треп. Я с каменной рожей киваю, слушая его сожаления по поводу гибели моих друзей, и не верю ни единому слову. Вот министру обороны Зарубину в Червленной — верил. Потому что он не играл в сочувствие, ему действительно было больно и горько. Потому что Зарубин сам когда-то был боевым офицером. А этот — кабинетный, сразу видно. Умный — да запросто, опытный и в своем деле очень грамотный — почти наверняка. Но крови вживую не видевший. А контрразведчик продолжает что-то говорить дальше, про то, что они будут безумно признательны мне, если я найду время и возможность для того, чтобы составить подробный отчет обо всем, что видел и слышал на Пустошах, что он в будущем мог бы сильно помочь оперативникам СБ и армейским разведчикам, которым еще не раз придется работать под прикрытием среди бредунов. Он говорит и говорит, но я слушаю его вполуха. Мое внимание приковано сейчас к совсем другому человеку. Кроме генерала в кабинете еще двое. Одного я не знаю — обычного вида пожилой дядька в черном эсбэшном комбинезоне без погон и знаков различия. А вот второго знаю очень хорошо, даже слишком. Когда генерал, наконец, замолкает, я подхожу ближе и смотрю ему прямо в глаза.

— У меня к тебе только один вопрос, Олег. Ты знал?

И не нужно ничего уточнять. Думаю, все присутствующие прекрасно понимают, о чем идет речь. Исмагилов не выдерживает и отводит глаза. Молчит, но мне уже и не нужен ответ, я его увидел в глазах.

— Значит, знал… Запомни, похоронки на каждого из моих ребят их семьям будешь писать лично. А я их потом буду читать. И если хоть одна из них не заставит меня заплакать, я тебе, паскуда, проломлю голову. А пока…

Хрясь! Стоя на одной ноге, зажав под мышкой костыли, довольно сложно хорошо ударить. Но у меня в вопросах мордобития опыт богатый и я очень зол, поэтому все отлично получилось. Исмагилов падает на пол как подрубленный. Из-под прижатых к лицу ладоней на дорогой наборный паркет течет кровь. Ничего, Олежек, от сломанного носа еще никто не умирал. А впредь тебе будет урок не смей обманывать друзей, не смей играть их втемную, а уж если посылаешь их на смерть, то хотя бы имей смелость в этом честно признаться.

— Вы что себе позволяете? — Ага, генерал за спиной очнулся.

— А ну, пшел с дороги! А то и тебе перемкну, мало не покажется!

Эк его проняло. А вот третий ведет себя как-то странно: стоит спокойно, даже расслабленно, за кобуру схватиться не пытается, смотрит пристально, внимательно, а в глазах что-то непонятное. Будто спрятанная усмешка.

— Ты что, тоже чего-то хотел?

Тот лишь выставляет вперед раскрытые ладони.

— Нет, нет, что ты!

А в глазах снова это непонятное веселье.

Да и пошли вы все! Разворачиваюсь на пятке и, толкнув дверь плечом, вываливаюсь из кабинета.

— Олег Ильдусович, ты как, в порядке? — полковник Тихий, придерживая под локоть подполковника Исмагилова, помог тому встать и усадил на стул. — Ты голову-то не запрокидывай, собственной юшки нахлебаешься, вниз, вниз ее опусти. Паркет так и так оттирать, так что чего уж теперь…

— Товарищи офицеры, вы вообще о чем? — взвился заместитель начальника Управления контрразведки генерал-майор Кулагин. — Нужно же немедленно задержать этого…

Генерал явно не смог подобрать слова, вместо этого он схватил трубку одного из стоящих на столе телефонов:

— Дежурный? Сейчас из здания будет выходить человек на костылях… Да, тот самый, что недавно вошел. Задержите и доставьте назад ко мне в кабинет.

— Зря, — меланхолично протянул Тихий.

Полковник был старым кадровым разведчиком, начинавшим службу еще до Большой Тьмы с должности командира разведвзвода в Чечне, и достаточно хорошо знал людей для того, чтобы с ходу определить, от кого и чего можно ждать.

Подтверждение его правоты не заставило себя долго ждать. За окнами, глядящими на Большую Садовую и открытыми по случаю теплого, солнечного октябрьского денька, послышался дробный грохот, будто там уронили и прокатили по асфальту что-то тяжелое и имеющее металлические детали, а потом донесся злой громкий мат.

Генерал и полковник, почти одновременно перегнувшись через подоконник, посмотрели вниз. Да уж, кто бы сомневался! Явно пытавшийся честно выполнить приказ часовой, держась за голову, сидит теперь, покачиваясь, на тротуаре, его «Кедр» валяется в нескольких шагах от него, а магазин к пистолет-пулемету поблескивает возле мусорной урны. Видно, промахнулся бравый наемник или просто немного не добросил.

Сам же Тюкалов, перебирая костылями, удаляется в сторону Парка имени Горького, оглашая окрестности шедеврами русской матерной словесности:

— Да чтоб я, мля… Да хоть еще раз с этой млядской конторой… Да на х… вертел я их всех б… по часовой стрелке!!! — доносит легкий ветерок до окон четвертого этажа его могучий рык, от которого внизу шарахаются не только пешеходы, но и лошади извозчиков. — Погоны они мне дали! Звездочек, сука, навешали!!! Да засуньте вы эти погоны себе в ж…! Плашмя, сука!!!

Тихий кладет руку на плечо Кулагина.

— Игорь Сергеевич, мне кажется, что вам стоит прямо сейчас отменить свой приказ, а то мы рискуем заполучить перестрелку в самом центре города. Михаил Тюкалов, все же, герой боев на Терском Фронте, кавалер ордена Святого Георгия всех трех степеней, да и о его заслугах в защите Северных Границ и при разгроме банды Черного Полковника в газетах много писали… Не поймут люди… Ну, а то, что старший лейтенант немного, кхм… — Александр Сергеевич мельком бросает взгляд сначала за окно, а потом, на понурого Исмагилова, — …немного погорячился и нарушил субординацию… Ну, так нервный срыв у человека. Столько испытаний ему на долю выпало, стольких боевых товарищей потерял. Тут и самый крепкий если не сломаться, то на миг прогнуться может.