Я почти дошел до гранитных ступеней в конце нашей улицы, ведущих к реке, когда из соседнего переулка до меня донесся хриплый крик. Я помчался туда и увидел сеньору Беатрис, овдовевшую прачку, которой мы каждую среду отдавали наши грязные простыни. Она подвернула ногу и лежала на булыжниках перед домом, хныкая, как побитая собака, и подтянув костлявые колени к животу. Мерзавец в парике, по одежде похожий на извозчика, угрожающе навис над ней; его лицо было искажено гневом.

— Чертова шлюха! — кричал он, четко выговаривая слова. — Воровка, лживая маррана!

Слово «маррана» было новым для меня. Позже учитель объяснил мне, что так называют и свинью, и крещеного еврея, — оскорбление, смутившее меня, так как я никогда не слышал, чтобы сеньору Беатрис называли иначе как доброй христианкой. В действительности, у меня было смутное представление о том, кто такие евреи, хотя бабушка несколько раз рассказывала мне о них, но я запомнил лишь несколько легенд, где еврейские волшебники своими магическими заклинаниями всегда расстраивали планы подлых королей.

Мерзкий извозчик закончил свою обличительную речь угрозой:

— Я всем расскажу, что ты варишь клей, ленивая блудница.

Затем, несколько раз пнув сеньору Беатрис, он схватил ее за редеющие волосы, чтобы ударить головой о булыжники.

Сердце готово было выпрыгнуть из моей груди, а голова пошла кругом. Я не знал, стоит ли мне закричать; если бы я умел, то перелетел бы через покатые крыши домов, отделяющих меня от отца, чтобы разбудить его. В то время я был полностью уверен, что отец, почти шести футов ростом, — непревзойденный силач и способен восстановить порядок во всем мире.

Я точно испустил бы душераздирающий вопль, но тут неизвестно откуда прилетел булыжник, угодив извергу прямо по щеке. Булыжник метнули так точно, с такой великолепно рассчитанной силой, что негодяй пошатнулся. Припав на одно колено, он, казалось, был озадачен случившимся, пока не заметил камень, невинно лежащий у его ног. Оглянувшись вокруг в поисках Давида, осмелившегося бросить ему вызов, он вскоре перехватил мой яростный взгляд. В своей белой, отделанной рюшками рубашке, полосатых бело-красных бриджах и башмаках с пряжками, я был наименее вероятным врагом. У меня даже была зачесанная назад ангельская челка и серо-голубые глаза лани, как говорил отец. Тем не менее, я немного отступил назад. В этот миг на меня напала икота: давали знать о себе нервы, расшатанные много ранее.

Я приготовился убегать, если он начнет мне угрожать, но вместо этого он уставился на мальчишку на другой стороне улицы. Паренек, обритый наголо, старше меня года на три, был одет в рваную рубаху и запачканные штаны. Его босые ноги были такими грязными, что напоминали корни, только что вытащенные из земли.

Было начало лета 1800 года, и, несмотря на начало нового столетия, в это время еще не было принято, чтобы дети первыми заговаривали с взрослыми, не спросив у них разрешения. Булыжник, брошенный каким-то оборванцем в извозчика, одетого в ливрею, слуги у богатых людей, был равносилен ереси. Поднявшись с трудом, раненый человек провел рукой по щеке. Недоверчиво уставившись на кровь на руке, он, пошатываясь, двинулся вперед.

— Ах ты, маленький сукин сын! — пробормотал он. Собравшись с силами, продолжая ругаться, он швырнул камень.

Парень легко увернулся от камня, и тот отскочил от гранитного фасада дома, где жил сапожник, сеньор Орельо. Это было последнее, что сделал негодяй. Закатив глаза, он упал, а его голова ударилась о землю с глухим стуком, не предвещающим ничего хорошего. Меня била дрожь от страха и возбуждения. Никогда еще я не чувствовал такого прилива бодрости. Подумать только — булыжник, брошенный чумазым мальчишкой, сбил с ног мерзавца, и произошло все это менее чем в двухстах шагах от моего дома!

Сеньора Беатрис сидела теперь, обхватив руками живот, словно беременная женщина, защищающая ребенка в утробе. Она в смятении трясла головой, словно пытаясь понять, что произошло. Кровь стекала из ее разбитой нижней губы на подбородок, а один глаз заплыл — позже он загноился и навсегда приобрел мраморно-белый цвет с мутным серым пятном в середине.

Даниэль подбежал к ней, но сеньора Беатрис остановила его жестом руки.

— Иди домой, — сказала она, вытирая рот. — Потом поговорим. Ступай, пожалуйста, пока еще хуже не стало.

Мальчишка покачал головой.

— Не пойду. По крайней мере, пока этот кусок дерьма не сметут в навозную кучу, — сказал он, указывая на ее обидчика.

Акцент, с которым говорил Даниэль, выдавал в нем жителя одного из соседних трущобных районов прибрежной зоны. Я почувствовал зависть при мысли о пути, проделанном им до Порту, города, в котором были свои джентльменские клубы и ухоженные парки, но также лабиринты темных переулков в центре, где обитали торговцы наркотиками, бродяги и мелкие воришки.