– Сублимация?..
– не поняла я.

– Нет, просто в то время художники часто травились красками и свинцовыми тюбиками. Я понимал, что не умру от этого, но и такого было достаточно для души страдальца, - он иронично улыбнулся полотну.

– Что ты любишь рисовать больше? Голую натуру?
– пошло скалясь, предположила я.

– Когда-то - так и было. Недолго. Предпочитаю рисовать то, что не хочется съесть, - вампир оторвал, наконец, взгляд от девушки на холсте и глянул на девушку из плоти и крови. Он ждал моей реакции.
– Ну, или изнасиловать...
– пробормотал он, не дождавшись, снова обращая глаза к полотну.

– Мана...
– пока мы не отошли от темы Субирано, решилась спросить о том, чем же она так насолила ему.

– А?

– У меня есть к тебе очень личный и неприятный вопрос. Можно?..

– Нет, - отрезал он.

– Ладно, - покорно согласилась я.

Наградой мне был изумленный взгляд крыжовенных глаз.

– Ты опять меня убить решила?

– Почему ты так думаешь?!

– Послушна в последнее время сверх меры. Усыпляешь мою бдительность? Не выйдет.

– Мана, я человек, - я сделала усталые глаза, - я иногда устаю бунтовать. Просто устаю - веками мой дух не ковался в горнилах заоблачных сфер...

Вампир весело фыркнул.

– Стихи?..

– Отстань, у тебя арт-терапия - и я тоже хочу.

– Ну, продолжай, - с улыбкой предложил Мана.

– А ты стихи пишешь?

– Нет. На родном когда-то писал вирши. На других языках не получается.

– Боже... Влюбленный юный Мана Депрерадович томился под окном дамы сердца, при свете одинокой свечи писал ей романтичные строки, ждал часами, чтоб поцеловать ее руку после танца, в то время как штаны едва не лопались и хотелось одного - быстро-быстро задрать ей юбку в темном уголке и выплеснуть всю свою любовь на ее пылающие лядвии...

Мне пришлось прерваться, потому как вампир зашелся звонким, таким медовым для моего слуха смехом, отложил кисть и палитру, подошел, все еще хихикая, ко мне и, склонившись, нежно поцеловал.

– Мне нравятся твои высокопарные импровизации, - сообщил он, возвращаясь к мольберту.
– Лядвии, - он еще раз хохотнул, качая головой, - и где ты такого нахваталась.

– Представляю, с какими дурами ты трахался, если тебе слово "лядвия" из уст женщины кажется верхом эрудированности...

– Грязная, пошлая девочка...
– медленно и довольно проговорил Мана, снова растирая краску на палитре.
– С такими точно не встречался.

И снова - я ему "спишь со мной", а он мне - "занимаюсь любовью", я ему "трахался", он мне - "встречался"... Я давно стала замечать эти округлые деликатные формулировки в том, что касалось меня. Может, это лишь кажется? Мне часто кажется то, чего нет.

– Так я угадала? Ну, со стихами и дамой?

– Практически один в один описала, - с улыбкой сказал мой вампир.

– И что? Так и не дала?

– Не дала, - с притворно грустным вздохом согласился он.

– Зато наверняка была какая-нибудь девчонка попроще - с кухни князя, - я задумчиво плела косички из своих волос, перекинутых через плечо, - или нет, какая-нибудь аппетитная мещаночка...

– Ты меня уже с Д`Артаньяном путаешь, - со смехом заметил Мана.
– Ты пытаешься вызнать, кого я впервые полюбил или с кем впервые переспал?

О, вот опять! Со мной - занимается любовью, а с первой женщиной - оказывается, лишь спал.

– Мне, пожалуйста, и кофе, и чай. И то, и другое с тортом, - процитировала я весьма приблизительно персонажа детской книжки "Дядюшка Ау".

– Торта не будет.

– Почему?
– проныла я.

– Потому.

– Ладно. Кого полюбил первым?

– Я не помню ее имени, - честно признался Мана, слегка отступая от мольберта и глядя на полотно с расстояния.
– Так страстно любил я эту молодую женщину, супругу одного из друзей Франца, кстати. Так умирал без нее ночами. На войну шел с ее именем. А спустя полвека понял, что даже не в силах вспомнить ее облика или имени, - Мана задумчиво пожал плечом.
– Она осталась в мелочах в моей памяти. Запах ее парфюма от конверта с письмом. Замысловатая буква "т", особенно если с нее строка начиналась. Красноречивые ее взгляды. Цвета глаз не помню, а "гляделки" с ней - так живо. Жажда обладания. Умирание от любви, - Мана усмехнулся.
– Все ушло за полгода. Кажется, после войны и ранения я перестал о ней думать. Перестал замечать...

– Представляю, как она мечтала, чтобы ты сделал первый шаг, но недалекий молокосос предпочел рыдать в подушку и строчить стихи на сербском.

Вампир чуть улыбнулся.

– Я не рыдал. Я веселым был.

– И психом. Веселым психом.

– Психом я стал после смерти. Ну, незадолго до нее.

Желая увести Ману от воспоминаний о ненавистной ему дочери окситанской земли, я спросила:

– А первый секс когда был?

– Лет в 14, - сказал Мана.

– Да ладно...