Не хватает десятки. Садятся без денег, сами не знают…

– Я заплачу, – успокоила его Лоис. – Я с вами поеду. Успехов вам,

Маша! Ну, и тебе тоже.

И она быстро пошла к машине вслед за водителем.

Сейчас уедет! Элиаз догнал ее, взял за плечо:

– Лоис! Так не делают.

– Нет? А как?

– Платят.

– Ну, плату ты взять не сумел.

– Я же сказал, за работу художника платят – деньгами.

– За работу. А ты слышал такое выражение – каков любовник, таков и работник? Или, иными словами, каков товар, таков и навар.

– Лоис, это кража.

– А ты, мой друг, рассчитывал на легкую добычу!

– Так ведь и ты тоже.

– И оба просчитались. Значит, квиты.

– Лоис…

– А между прочим, в этой… Машиной? Машиной картинке действительно что-то есть. Куда же оно все девалось?

– Ты просто воровка.

– Воровка? Зови полицию. Прости, такси ждет.

Позже, на другой день, пришел соседский подросток и принес пакет в рваной подарочной бумаге. “Ты знаешь, где твоя картина валялась? – сказал он. – Возле мусорного контейнера! Я развернул, смотрю – подпись: Элиаз! И как она могла туда попасть?”

Но это было позже, когда Элиаз уже остыл, был совсем в другом настроении, так что даже ухмыльнулся одобрительно, ай да Лоис, сильна старушка!

А сейчас на него навалила такая досада, такая скука, что прямо разорвать что-нибудь, разбить, разнести в прах. Или запереть все окна-двери, зарыться в постель, придавить голову подушкой и не видеть и не слышать ничего. Но у входа стояла русская мышка, с сотенной бумажкой в руке, растерянно смотрела на него.

Ишь стоит, получила подачку и держит, думает, это так и надо, это ей положено, помощь от американских собратьев. Выхватить у нее эту сотню, это мои деньги, и вали отсюда, чего приперла…

– Ну, чего? – угрюмо буркнул он, проходя мимо нее внутрь. – Нет автобуса?

– Нет автобуса… я извиняюсь… я не знаю, куда…

Она стояла в дверях, держа руку с сотней на отлете, как прежде кружку.

– Чего не знаешь? Деньги у тебя теперь есть, ступай в гостиницу.

– Деньги есть? Денег нет. Это не мое… она мне не… она не мне…

– И девушка протянула бумажку ему.

Против воли Элиазу стало смешно. Перекидываем эту несчастную сотню из рук в руки, никак не решим, от кого, кому и за что. Весь сегодняшний вечер представился ему вдруг во всем своем идиотизме.

– Тебе, тебе, художница! – сказал он, отталкивая ее руку.

Ну и нечего переживать, уговаривал он себя, ну обделали меня слегка, большая важность. Жаль только, Абу Раджиба попусту использовал. И сам я хорош, очень уж торопился, обидел старушку Лоис, правда, тут еще и физиология подвела. Но нарушил правила игры, надо было элегантнее, слишком уж ясно показывал, чего мне от нее надо, сильно обидел. Хотя в ее возрасте пора бы и ей знать правила игры: она делает вид, будто ее интересуют мои картины, я делаю вид, будто меня интересует она, все мы делаем вид, будто нас интересует судьба новой иммигрантки Маши. Одна только Маша-художница никакого вида не делает, да и то потому лишь, что не умеет.

– Ладно, входи давай, – кивнул он девушке. Куда ей в гостиницу, двух слов связать не может. – Только учти, у меня спать негде, кроме как со мной.

Девушка покраснела, улыбнулась исподлобья и показала пальцем на пол галереи:

– Я здесь.

– Чего боишься? Не трону.

– Нет, нет, я здесь.

– Да уж конечно, – хмыкнул Элиаз, прошел в комнату и со вздохом принялся вытаскивать из постельного ящика одеяло. Взял с кровати подушку, подумал и взял вторую тоже. Ничего, обойдется без подушки, мне на полу нужнее.

Ну денек. Даже поспать как следует не удастся.

Но когда он вышел в галерею, Маша уже свернулась в уголке, подложив под себя свой свитер и сумочку под голову. На столе, на валявшемся там фотоальбоме, аккуратно лежала стодолларовая бумажка.

Элиаз бросил одеяло и подушки на пол и подошел к девушке.

– Вставай, кровать твоя.

Девушка поджала колени еще ближе к подбородку:

– Я здесь. Здесь хорошо.

– Не морочь голову. Вставай.

– Нет, нет… на кровати ты…

– Вставай, ну!

Кончилось тем, что оба спали на тахте.

В тусклом свете ночника Элиаз видел, что девушка, не раздеваясь, лежит на самом краю, то ли спит, то ли нет, лежит так далеко и дышит так неслышно, что ее как бы и нет совсем. И Элиаз скоро как бы забыл про нее.

Он лежал и думал о своей жизни.

В полусне ему представлялось, что он лежит на краю неглубокого оврага, на дне которого, под мутной пыльной завесой, катится тягучая вереница его дней. Присыпанные душной желтой пылью, лениво катились в далекое море бесконечные черепичные крыши, одинаковолицые фотографии женщин, пляшущие хасиды и потные бесперспективные туристы, тарелочки с хумусом, стаканы с араком, мудрые раввины с вдохновенными лицами и мужественные солдатики, обнимающие свои автоматы. Пыльное марево колебалось и струилось над ними, Элиаз чувствовал, что край оврага мягко оседает под ним, еще мгновение, и он тихо и безболезненно соскользнет туда, вниз, и погрузится, и марево беззвучно накроет его с головой. Он вскрикнул и, пытаясь удержаться, ухватился за то, что было рядом.