– Меня интересует ваш крестник. Квазимодо, - пояснил Тим. Своими постоянными нервическими движениями Гуркин напоминал ему преобразившегося в человеческий облик солитера. Интуитивно он чувствовал какое-то недоверие к нему, даже отвращение. Наверное, то же самое ощутил и Гуркин.

– Эта страна родит еще много квазимодиков, - брезгливо сказал он. Если кругом навоз, то из дерьма и лезет всякая дрянь.

– А в Америке, значит, один благодатный гумус?
– усмехнулся Юнгов.

– Ну и что вы хотите знать?
– оставил его вопрос без внимания Гуркин.
– Биографию маньяка? Какими бритвами он бреется? Или с кем спит?

– Я смотрю, вы относитесь к нему довольно благосклонно, - сдержавшись, ответил Тероян.

– Просто я вижу в нем один из вирусов, поразивших эту страну. Как можно любить или ненавидеть гонконгский грипп? Он есть и все. И от него не спрячешься под одеялом.

"До чего же все они любят говорить - "эта страна" вместо "Россия", подумал Тероян.

– Понимаете, такие люди, как Квазимодо всегда появляются в нужное время и в нужном месте, - продолжил Гуркин, поправляя сползающие на нос очки.
– В Исландии, например, такой экземпляр невозможен. Там другая аура. А здесь, в безумной стране, плодятся безумные маньяки, делающие безумными детей. Все закономерно.

– И вы этому, как видно, рады, - чуть более резко, чем следовало, отозвался Тероян. Гуркин был доволен, что вывел собеседника из себя. Он даже улыбнулся.

– Я радуюсь только вкусному ужину и красивой подруге, - сказал он, при этом откровенно разглядывая Глорию.
– А вы? Очевидно, вы по профессии... врач? Я угадал? Врачи не умеют наслаждаться жизнью. Клятва Гиппократа мешает.

– Каким образом Квазимодо выходит на вас?
– напрямую спросил Тероян.

– Я вас не понимаю, - затворился за стеклышками очков Гуркин. Плечо его вновь дернулось.

– Бросьте. Все вы прекрасно понимаете. Вы трижды первым оказывались в тех местах, где находились пропавшие дети.

– А я живу в районе Лосиного Острова, - быстро ответил Гуркин.
– Мне просто повезло. Кроме того, существует такое понятие, как журналистская интуиция. А вы что, еще и в прокуратуре подрабатываете?

– В крематории.

– Жарко небось?

– Все-таки попрохладнее, чем в аду.

– Вот там и поищите этого маньяка. Пропуск выписать?
– они стояли напротив друг друга, словно разделенные стеклянной стеной, как узнавшие противника враги. С самого начала возникшее между ними отчуждение достигло пика.

– Вы знаете, - промолвил Гуркин.
– Если бы Квазимодо не существовал, его бы следовало выдумать. В болото следует периодически вливать свежую воду. Чтобы лягушки квакали.

– Юра, побойся Бога!
– вмешался Юнгов.
– О чем ты говоришь? Маньяк чудовище.

– Никто и не спорит. Но затхлую атмосферу он освежает. Люди выпускают пары и меньше зацикливаются на своей никчемной жизни. Заметьте, они ждут каждого нового его преступления. Они спать не ложатся, все ждут - может быть, передадут по "Маяку". А утром ловят мою газету и рыщут глазами по страницам: где Квазимодо? Ау? Где ты мой желанный гость?
– Гуркин ерничал, кривлялся, ему было весело.
– А когда находят мою заметку - успокаиваются, будто получили хорошую порцию снотворного. И им уже нет дела ни до чего иного. Так-то вот, голубчики.

– И вам не жаль растерзанных им детей?
– спросил Тероян. Обезображенных, потерявших разум? Нет дела до родительских мук и слез?

– На все воля божья. Так, кажется, по-христиански?

– А если бы это случилось с вашим ребенком?

– У меня нет детей, - отрезал Гуркин.
– Так что ваш вопрос умозрителен. А я не склонен ломать голову над тем, чего нет.

– И дай Бог - не будет, - добавил Тероян. Он понял, что журналист ничего не скажет ему, даже если и обладает какой-то информацией.

– Насколько я понимаю, наш разговор закончен?
– ухмыльнулся Гуркин. Тогда - прощайте, - и он зашагал по коридору, подкидывая плечи, торопясь по своим репортерским делам.

– Ну и задница!
– высказался Юнгов, провожая его взглядом.
– Извините, милая.

– Да нет, ничего, я разделяю ваше мнение, - ответила Глория.
– Его лицо мне показалось знакомым.

– Показывают по телевизору - как символ честного и независимого пера. Ладно, мне пора в зал заседаний. Еще увидимся, - и Жора также поспешно ушел, оставив их наедине.

– Есть два варианта, - произнес Тероян.
– Пообедать здесь или ехать домой. Что вы предпочтете?

– Здесь витает какой-то тревожный дух Дантона, Робеспьера и прочих ниспровергателей, - сказала Глория.
– Наш уголок гораздо уютнее.

"Наш уголок, - отметил про себя Тероян.
– Радует это меня или нет?" Он решил, что все же больше радует, чем огорчает.

– Тогда пусть Дума думает дальше. Все равно, все, что она надумает, передумает президент. Поехали.

По дороге к дому они остановились возле магазина и запаслись продуктами на неделю. Бюджет Терояна начинал давать заметные трещины, и он подумал, что вскоре одной его пенсии может уже и не хватить на двоих. Хорошо еще, что оставалось несколько тысяч долларов в банке. Но потом, когда все закончится, надо будет подыскивать какую-нибудь работу. Можно устроиться преподавателем в Военно-медицинскую Академию, связи есть. "Когда все закончится...", - поймал он себя на мысли. Что закончится, когда, для кого? Для Глории, для него? Почему он решил, с такой чисто мужской эгоцентричностью, что, поправившись, обретя память, вспомнив своих родных и близких, она останется жить у него? Как бы они ни привыкли за это время друг к другу. Возможно, у нее действительно существует где-то муж, или жених, или просто верный друг, которого она до сих пор любила, а может быть, и продолжает неосознанно любить, и который ждет ее, ищет, мучается? "Ты слишком самоуверен, - сказал себе Тероян.
– Что за глупые мечты тобой овладели?" Он нахмурился, крепче сжимая руль и чувствуя, как девушка испытующе смотрит на него, словно угадывает его мысли.