Собрание стихотворений
вернуться

Одоевцева Ирина Владимировна
Шрифт:

Баллада о Роберте Пентегью

Возле церковной ограды дом, Живёт в нём весёлый могильщик Том С женой своей Нэнси и чёрным котом. Если звонят колокола – Новая к Богу душа отошла. Роет могилу весёлый Том – Мёртвому строит уютный дом. Кончив работу, идёт он домой, Очень довольный своей судьбой – Могильное любит он ремесло. Быстро проходят зимние дни, Вот уже вечер и солнце зашло. В сумерках зимних мелькнули огни, Словно сверканье церковных свечей. Том прошептал: «Господи, сохрани», – И меж могил зашагал скорей. Кто-то зовёт его: «Том! Эй, Том!» В страхе он огляделся кругом – На свежей могиле уселись в ряд Девять котов и глаза их горят. Том закричал: «Кто меня зовёт?» «Я», – отвечает тигровый кот. Шляпу могильщик снимает свою – Никогда не мешает вежливым быть: «Чем, сэр, могу я вам служить?» «Скажите Роберту Пентегью, Что Молли Грей умерла! Не бойтесь – вам мы не желаем зла!» И с громким мяуканьем девять котов Исчезли между могильных крестов. Нэнси пряжу прядет и мужа ждет, Сонно в углу мурлычет кот. Том, вбегая, кричит жене: «Нэнси, Нэнси, что делать мне? Роберту Пентегью я должен сказать, Что Молли Грей кончила жизнь свою. Но кто такой Роберт Пентегью И где мне его отыскать?» Тут выскочил чёрный кот из угла И закричал: «Молли Грей умерла? Прощайте! Пусть Бог вам счастье пошлёт!» И прыгнул – в камин горящий – кот. Динь-дон! Динь-динь-дон! Похоронный утром разнёсся звон. Девять юношей в чёрных плащах Белый гроб несут на плечах. «Кого хоронят?» – Том спросил У Сэма, уборщика могил. «Никто не слыхал здесь прежде о ней, Зовётся она Молли Грей, И юношей этих не знаю совсем», – Ответил Тому уборщик Сэм И плюнул с досады. А Том молчал. О котах он ни слова ни сказал. Я слышала в детстве много раз Фантастический этот рассказ, И пленил он навеки душу мою – Ведь я тоже Роберт Пентегью – Прожила я так много кошачьих дней. Когда же умрёт моя Молли Грей? 1920

«Облаками, как пушистой шалью…»

Облаками, как пушистой шалью, Зябкая укуталась луна. Эта осень началась печалью, И печалью кончится она. Осень – это время расставанья, Но никто не скажет мне – прости! Говорят чужие: – До свиданья! – И ещё: – Счастливого пути! Только как счастливый путь найти? 1923

«Январская луна. Огромный снежный сад…»

Январская луна. Огромный снежный сад. Неслышно мчатся сани. И слово каждое, и каждый новый взгляд Тревожней и желанней. Как облака плывут! Как тихо под луной! Как грустно, дорогая! Вот этот снег, и ночь, и ветер над Невой Я вспомню умирая. 1922

«Он сказал: – Прощайте, дорогая!..»

Он сказал: – Прощайте, дорогая! Я, должно быть, больше не приду. По аллее я пошла, не зная, В Летнем я саду или аду. Тихо. Пусто. Заперты ворота. Но зачем теперь идти домой? По аллее чёрной белый кто-то Бродит, спотыкаясь, как слепой. Вот подходит ближе. Стала рядом Статуя, сверкая при луне, На меня взглянула белым взглядом, Голосом глухим сказала мне: – Хочешь, поменяемся с тобою? Мраморное сердце не болит. Мраморной ты станешь, я – живою. Стань сюда. Возьми мой лук и щит. – Хорошо, – покорно я сказала, – Вот моё пальто и башмачки. Статуя меня поцеловала, Я взглянула в белые зрачки. Губы шевелиться перестали, И в груди не слышу тёплый стук. Я стою на белом пьедестале, Щит в руках, и за плечами лук. Кто же я? Диана иль Паллада? Белая в сиянии луны, Я теперь – и этому я рада – Видеть буду мраморные сны. Утро… С молоком проходят бабы, От осенних листьев ветер бур. Звон трамваев. Дождь косой и слабый. И такой обычный Петербург. Господи! И вдруг мне стало ясно – Я его не в силах разлюбить. Мраморною стала я напрасно – Мрамор будет дольше сердца жить. А она уходит, напевая, В рыжем, клетчатом пальто моём. Я стою холодная, нагая Под осенним ветром и дождём. 1922

«С луны так сладостно и верно веет…»

С луны так сладостно и верно веет  Торжественным предчувствием любви. Но верить радости печаль не смеет. Печальных, Господи, благослови! Качая крылья, пролетает птица, Благоуханно дышит резеда, Любовь и радость могут только сниться. Не видела тебя я никогда. И все напрасно здесь, на этом свете. Когда-нибудь найдешь ты мой портрет, — Кто это? — спросишь ты. Тебе ответят, Что я была и что меня уж нет. Задумаешься ты и тихо скажешь: — Вот эту женщину я б мог любить… Я знаю — это будет, знаю даже, Что ты потом уж не захочешь жить.

САЛАМАНДРА

С неба луна светила, Я тихо в постель легла, Подушку перекрестила И все четыре угла. Тепло и спокойно было в спальне, Давно стоял за дверьми сон, Но, когда надо мной наклонился он, Легкий и беспечальный, Саламандрой красной из моей груди Выскользнула моя душа. Я вскочила, от страха чуть дыша, Вскрикнула «Погоди!» И за ней побежала. Гулкий длинный коридор, По лестнице темной во двор, Мимо черного канала. На улицах было пусто совсем. Маленький город казался нем. Кой-где поблескивали фонари, Где-то часы пробили три. Саламандра бежала скорее, скорее, Город уже миновали мы, Садом бежали по узкой аллее Туда, где зеленые холмы. Сердце глухо и громко стучало, Я так боялась ее потерять. За Саламандрой я бежала — Она мне дороже, чем друг, чем мать. Холм высокий и серые кущи, Отсюда вся окрестность видна — Озеро и луг цветущий, В зеленом небе медовая луна, На лугу тритоны, лягушки и змеи, Веселые крики услышала я, И крики стали еще звончее, Когда к ним подошла она, Саламандра, огня краснее, Саламандра, душа моя. Занялась веселой игрою Толпа картавых лягушат И прыгала под луною, Саламандру мою тормоша. Какая милая у меня душа! Она носится, словно летая. Вот свернулась кольцом и ловит хвост, Вот во весь выпрямляется рост. Милая, смешная, Как я люблю ее, Боже мой! Внезапно луг огласился криком. Души помчались гурьбой В ужасе диком. Медленно выйдя на луг, крокодил Зубастую пасть разинул, Маленькую лягушку проглотил, Расправил зубчатую спину И оглянулся кругом. Странное, смутное было потом, Что-то холодное по мне пробежало. Я испугалась, я закричала: По мне карабкался тритон, Ища от врага защиты. Прыгнул в рот мой открытый Черный и мокрый тритон… Я проснулась. Солнце светило. Возле постели стояла сестра. «Который час?» — я спросила. «Одиннадцать, вставать пора. Вставай скорей, дорогая!» Я сказала: «Сегодня я злая, Не лезь. Надоела мне». Как болезнь, мучила тело Тяжелая мутная лень. Я поздно встала и надела Серое платье на каждый день. Отец с газетой сидел в столовой, Я не подошла его поцеловать: Он был какой-то чужой и новый, Я спросила его, где мать, «Мама с Ниной в церкви давно: Сегодня — Троица», — он ответил. Я сказала, глядя в окно: «Надоели мне праздники эти. Я никуда не пойду, Я буду читать в саду». Весело было в саду и тихо, Вокруг жасмина летала пчела, В гнезде на яйцах сидела грачиха, А я была беспокойна и зла. В сад пришел любимый мною, Тот, кого я ждала, И сказал мне: «Голубою Вы сегодня снилися мне. И вот я вижу вас такою, Какою я видел вас во сне. Ваши глаза, как озера, Как лилии — руки. Скоро Вы мне дадите ответ?» Я вскричала: «Да вы эстет, Как я раньше не замечала? Эстет — это слишком мало! И потом прибавила: «Нет». Он сказал: «Вы сердце разбили». «Сердце на то, чтоб его разбить, — Ответила я. — И вы говорили, Что высшее счастье несчастным быть». Он побледнел: «Прошу вас, не надо Смеяться надо мной!» И зашагал по дорожкам сада, А я вернулась домой. У мамы за чаем в гостиной Две старые дамы сидели в гостях И вели разговор бесконечно длинный О городских новостях. Мама скучала с воскресной улыбкой, Нина чай разливала за круглым столом И казалась особенно тонкой и гибкой В белом платье кружевном. У нее забавный испуганный вид, Словно зяблик она и сейчас улетит, Синие глаза и нежный рот, Она вечно твердит: «Я не смею!» — И ей только семнадцатый год. Я позвала ее с порога зала, Она прибежала ко мне сейчас, Я обняла ее и поцеловала — Никто не видел нас — Розовый рот, и тонкую шею, И веки испуганных глаз. Она прошептала: «Как я рада, Ты не сердишься больше, но идти мне надо». Я коснулась маленькой груди, Она испугалась: «Оставь, уйди!» Краснели пятна на белой шее, Рука моя стала смелее, Она убежала, вскрикнув слегка. Острая влюбленная тоска Сердце мое ущемила. Вечером я не крестила, Ни подушки своей, ни углов, Мне не надо веселых снов, Не страшна мне темная сила. Спящим городом шла я во сне, Шаги мои быстры и гулки. Куда я иду? Как страшны мне Узкие, темные переулки. Растет и ширится испуг. Садом я иду, спеша, Ах, я вышла на луг, Где меня покинула душа. Да, это здесь. Вот и холм зеленый, Пролетел испуганный грач, Вдруг воздух, теплый и сонный, Жалобный прорезал плач, А тогда я ее увидала, Саламандру, душу мою, И тогда я на миг узнала Радость блаженных в раю. Она на холме сидела, Мордочку подняв к луне, Как огонь сверкало ее тело, И она плакала по мне. Я проснулась еще печальней. Ночь… Далеко до утра. За стеной соседней спальней Сонно и ровно дышит сестра. Я бесшумно встала с постели, Я пробралась к сестре босиком. О любимом – о нем, о нем Двери жалобно заскрипели. Лампадка горела в углу… Но душа моя там, на лугу…

ПОЭТ

Белым полем шла я ночью, И странник шел со мной. Он тихо сказал, качая Белоснежной головой: — На земле и на небе радость — Сегодня Рождество! Ты грустна оттого, что не знаешь, — Сейчас ты увидишь его. И поэт прошел предо мною, Сердцу стало вдруг горячо. И тогда сказал мне странник: — Через правое взгляни плечо. Я взглянула — он был печальный, Добрый был он, как в стихах своих, И в небе запели звезды, И снежный ветер затих. И опять сказал мне странник: — Через левое плечо взгляни. Я взглянула. Поднялся ветер, И в небе погасли огни. А он стал злой и веселый, К нему подползла змея, Под тонкой рукой блеснула Пятнистая чешуя. Год прошел и принес с собою Много добра и много зла, И в дом пять, по Преображенской, Я походкой робкой вошла: Низкая комната. Мягкая мебель, Книги повсюду и теплая тишь – Вот сейчас выползет черепаха, Пролетит летучая мышь. Но все спокойно и просто, Только совсем особенный свет: У окна папиросу курит Не злой и не добрый поэт. 1920

ТРИ СОВЕТА

Что будет, Господи, теперь? А сердце бьется глухо-глухо, Егоровна стучится в дверь, И отворяет ей старуха, Кивнула вещей головой И говорит: — Иди за мной! Взъерошенная кошка Вскочила на окошко. Они уселись у огня. – Печалит что тебя, сударка? – Муж бросил для другой меня, Сапожник он, а я кухарка. С тех пор прошло уж десять лет, А для меня всё счастья нет. Грызет меня досада: Вернуть его мне надо. – Ну, что же? Маленький разлад. Позволь-ка рублик для начала. – В стеклянный шар вперяя взгляд, Старуха быстро зашептала: – Я вижу треугольник, круг, Вот ты, а вот и твой супруг. Лишь не теряй терпенья, Вернется муж в Крещенье. И хорошо всё будет вновь, Удачлива твоя планета: Узнаешь радость и любовь, Коль три исполнишь ты совета. Егоровна пришла домой, Кряхтит за печкой домовой, В углу горит лампадка, На сердце сладко-сладко. И вовсе ей не жаль рубля, Рубля для мужа мало, Вот пикового короля Она средь карт сыскала. Протяжно тикают часы, Топорщит таракан усы И прячется за гири, И бьют часы четыре. На карту дунула она И к маятнику прицепила, Чтоб муж, помаявшись без сна Вернулся бы к жене постылой. Раскачивается король. — Ах, скоро муж узнает боль, И скуку, и тревогу. Найдет к жене дорогу. Но в этот день сгорел пирог, К жаркому не было салата, Клялась кухарка: – Видит Бог, Я, барыня, не виновата. – Сердита барыня с утра: – Вам отказать давно пора! Кухарка шепчет, плача: – От карты неудача. Молящимися полон храм Архистратига Михаила. С тоской взглянув по сторонам, Егоровна свечу купила. Рождается небесный царь, Поют Рождественский тропарь Угрюмые монахи… Идет кухарка в страхе В притвор, где нарисован ад, И ставит вверх ногами свечку Тому, кто черен и рогат И грешников сажает в печку. Ему кладет земной поклон, Но к ней бегут со всех сторон: – Ах, ведьма, вон скорее! Не то дадим по шее. А время всё идет-идет, Не зная промедленья. Отпраздновали Новый год, Настал канун Крещенья; Давно уж съедена кутья, Легла господская семья. В людской темно и жарко. Во двор спешит кухарка. Чернеет ночь, белеет снег, Крещенская крепчает стужа. Ночной проходит человек, Вот, наконец, и домик мужа. И потихоньку, словно вор, Прошла Егоровна во двор… К стене бревно приперто: Уж это дело черта. Егоровна, как будто зверь, По нем ползет всё выше, выше. Внизу скрипит входная дверь. Егоровна дрожит на крыше. Но нет, повсюду тишина. И крикнула в трубу она: – Зачем жену оставил? Вернись к супруге, Павел! Ползет, споткнулась о карниз, Не удержалась и с размаха На камни полетела вниз, Крича от боли и от страха. Она сломала три ребра. Ах, не дожить ей до утра И не увидеть мужа! Всё злей и злее стужа. Чу… Скрипнул снег. Еще. Шаги: Шаги всё ближе и слышнее. Кричит кухарка: — Помоги! Сюда, скорей. Я коченею. — Над ней склонился кто-то вдруг, Она глядит: пред ней супруг. — Ой! — и душа из тела Навеки улетела.