Мне захотелось побыстрее пересечь это пространство между дверьми. Добраться до сокровенного сердца дома, влекущего необычной тайной. И я вслепую пошел вперед. В направлении, где, вроде бы, ожидала следующая дверь.

И сразу об что-то споткнулся, и больно ударился коленом. И помянул в сердцах наиболее древнюю женскую профессию.

– Нет. Всего-то мешок с картошкой. Ты ему льстишь! – откликнулся добродушно Тихон. Изображая, будто произнесенное мною слово имело характер определения. Хотя на деле это было всего лишь сорвавшееся шальное междометье.

– Определения лучше бы давать точные, – прибавил Арконов, словно бы между прочим. – Или никаких вовсе. А то ведь тут народ прав: слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Если бы я знал учителя хуже, наверное, я бы не прореагировал на эти слова никак. Определил бы их для себя тоже как нечто вроде своеобразного речевого междометья, только весьма пространного. Подумал бы, что они сказаны просто «на автомате». Чтобы не утерять нить общения. Ведь оказавшихся в темноте тянет перемолвиться словом – восполнить внезапный вакуум зрительного восприятия.

Но я уже давно общался с учителем. И заметил: в манере «словно бы между прочим» он иногда сообщает вещи, ключевые для понимания многого в этой жизни. И, видимо, расчет у него такой: если ученик воспринять готов, он воспримет; а не готов – пропустит мимо ушей. Благо, «незаинтересованная» манера изложения предоставляет здесь полную свободу выбора. Что ж, пропустит – и на здоровье. Выходит, рано еще… Арконов на эту тему любил поминать пословицу: к воде подогнать лошадь можно, но пить ее не заставишь.

Но в данном случае я почувствовал себя лошадью, которая хочет пить. И потому спросил Тихона:

– А что же говорят: выругался – и на душе полегчало? Какие тут «определения»: пар бы спустить, «негатив не записать» как выражаются психологи. А в народе подмечено: матом ругнешься – всяка нечисть от тебя отскочит. Нечисть мата боится… говорят. Или врут?

– Врут! – рассмеялся Тихон, присаживаясь на тот самый мешок с картошкой. (Мешок этот ощущался мною как неуместное здесь, в таком таинственном помещении – тот самый старичок из Тайги, что ли, закинул, чтобы по дороге забрать? – и потому вызывал раздражение вдвойне.) Арконов был явно рад, что я «востребовал» лишь слегка намеченную им тему. И одобрение выражал на свой обычный манер: устраивался, располагаясь поговорить.

– Подметить-то народ подметил, – так начал Тихон. – Да только правильно ли истолковал? Да, бывает (однако далеко не всегда, заметь): матюкнешься – нечисть от тебя и отскочит. Только… не потому, что она «боится». А просто: ты бесу дань заплатил – ну, он мешочек с этой данью взял да и пошел с ним прочь от тебя. Свое получил – чего же ему еще дальше-то около тебя топтаться? Лукавому теперь треба полученное в свою кладовочку отнести, да в книгу черную приходную записать, чтобы, не дай чёрт, не забылось. Опять же, от тебя отлучиться на время теперь не страшно: ведь ты себя признал его данником – куда ты от него теперь денешься? Так, знаешь, и рэкетир, получив с коммерсанта (с «терпилы»-то, как воры говорят), оставляет его… до следующего «наезда».

– Ну, прямо уж и дань бесам? – усомнился я. – Ведь все-таки же слово всего лишь!

– Самая дань и есть. Материться – чёрту молиться. Слово-то не «всего лишь»… Сказано: в начале было Слово. И Слово было у Бога, И Слово было – Бог. И вот еще сказано о Слове: имже вся быша… Так что сквернословие – это как перевернутый крест сатанистов. Всякие матюки – дань диаволу. И очень даже угодная ему дань.

– Понятно… А как же все-таки насчет: «пар»-то выпустить? Чтобы раздражение в душе не копилось. Не откладывалось камнем за пазухой. Чтобы: отстрелялся – и все. Никакого тебе плохого настроения, ни опасности, что сорвешь на ком-нибудь… Может быть, для народа все-таки ругнуться – не грех?

– Для народа может быть и не грех. Если у кого нет возможности выиграть по большому счету, то, Бог с ним, пусть попробует хотя бы свести партию с лукавым в ничью. Мало на такое надежды, но… Может, в случае непонимающего это и вправду лучше, нежели носить камень за пазухой.

– А для понимающего, выходит, есть другой способ?

– Есть. Чего мы будем пытаться в ничью свести, если, в принципе, всякому бесу можно сделать шах и мат. Ведь бес хитер, да не мудр.

– И как это?

– А вот так. Не надо доброе предупреждение, подаваемое тебе Богом через предметы, перегонять в лишний пар.

– Какое доброе предупреждение?

– Да вот, хотя бы, этот мешок с картошкой тебя предупредил, попавшись тебе под ноги, что для тебя возросла возможность неприятностей. И, если не примешь меры, плохо тебе придется. Тебе бы ему спасибо сказать, мешочку. Да и божка малого поблагодарить, сенника, который нам сейчас свою территорию гостеприимно предоставляет и так устраивает, чтобы хорошо происходила наша беседа, спокойно и обстоятельно. (Он, сенник, темноту сейчас доброй делает, а ведь мог бы…) А более всего поблагодарить, конечно, и не мешок, и не сенника. А Того, благодаря Которому и сенник, и мешок, и мы с тобою… да и, вообще, вся – быша.