Прочитав всё это, ты можешь вообразить мистера Эра этаким развесёлым сельским помещиком, для которого жизнь — сплошной праздник, а весь мир — карнавал. Но это не так. Узнавая мистера Эра ближе, я всё чаще слышал в раскатах его смеха отчаяние, истерическую попытку откреститься… От чего? От могучего врага, видимого только ему? Я не знал, но чувствовал, что он пляшет на краю пропасти.

Иногда среди шуток и смеха он вдруг замолкал, словно складывал оружие перед обуревавшими его демонами, и тогда мрак, который сгущался вокруг него, становился почти ощутимым. В таком настроении он мог, после периода тоскливой отрешённости, бросить все дела и уехать — или верхом по сельским просёлкам, или в карете, без всякого предупреждения. За год он дважды уезжал таким манером в Лондон и несколько раз — в другое загородное поместье. Ли сказала мне, что для него это обычное дело, и что, напротив, это в последнее время он сделался сущим домоседом, а раньше лишь изредка наезжал в Торнфилд и в общей сложности провёл там меньше времени, чем за несколько месяцев с момента моего появления в поместье.

Раздулся ли я от гордости, выслушав эти слова? Возликовал ли, что столь явно полюбился другому человеческому существу? Не могу ответить: я думал и действовал как в тумане, который рассеялся лишь недавно (об этом дальше), но что я припоминаю о своих тогдашних переживаниях, так это (кроме боли, постоянной и неизбывной, от разлуки с тобой) ощущение правильности происходящего: дескать, мир наконец-то стал таким, каким ему надлежит быть.

Мистер Эр сохранял эксцентричную привычку ужинать со мной в конюшне. Исключение было сделано только на время зимних холодов, когда мы ели у меня в комнате, однако с первой оттепелью наши трапезы вновь вернулись поближе к конскому обществу и радовали лошадей всё большей утончённостью манер.

Как-то в разгар лета мы ужинали спаржей, устрицами и гранатами, запивая их вином. (Одной из причуд мистера Эра было заказывать такие блюда, которые, он полагал, вызовут у меня затруднения; он ликовал, когда мне случалось допускать оплошность, и ещё больше ликовал, если я с честью выдерживал испытание.) Был жаркий вечер. Мы сняли сюртуки, с бокалами в руках вышли из конюшни в сад в поисках прохлады и уселись на зелёном пригорке. Наши белые рубашки серебрились в жемчужном сиянии гаснущего небосвода. Влажный туман стлался вокруг нас, и казалось, будто мы сидим в озере и вокруг нас вода. Воздух в долине дрожал от стрекота сверчков.

Во тьме вспыхнул огонёк, возвестивший, что мистер Эр закурил сигару. Я почувствовал лёгкую брезгливость, как всегда, когда человек на моих глазах отравляет своё тело и мозг.

— В основе вашего мировоззрения лежит коренное противоречие, — заговорил мистер Эр, перекрывая раскатистым баритоном стрекотание сверчков. Он продолжал разговор, прерванный десять минут назад. — Вы желаете пожинать плоды общественного порядка, который строится на законе, а сами презираете этот закон.

— Какое мне, человеку без семьи и собственности, дело до законов, которые созданы другими людьми и созданы, если разобраться, для защиты семьи и собственности — своей и своего сословия.

— Вы можете обзавестись собственностью и тогда захотите, чтобы закон её охранял.

— Я ничего не потребую от закона, — возразил я. — Если я приобрету собственность, то лишь в силу особых, мне одному свойственных магнетических способностей, то есть потому, что она сама пойдёт ко мне в руки. По той же причине я удержу её в руках. Если я утрачу приобретённое, значит, я — это уже не я. Личность и то, что ей принадлежит, составляют единое целое, и разрушить связь между ними значит уничтожить личность.

— С этим я не согласен, — отвечал мистер Эр, — но оставим на время обобщения и обратимся к частности, которая прекрасно иллюстрирует вашу ошибку. В настоящее время ваша личность всецело зависит от тех законов, которые охраняют собственность, поскольку в отсутствие таких законов местное население восстало бы с требованием разделить на всех сто акров моего поместья и средства, на которые вы учитесь и одеваетесь.

— Это касается вашей личности, а не моей — ваши магнетические способности сохраняют целостность вашего поместья, а мои — побуждают вас мне благодетельствовать.

— Ответ изящный и хладнокровный, вполне в вашем духе, Хитклиф. Однако ваша теория личного магнетизма не выдерживает никакой критики. Если возвести её в ранг общего принципа, она поведёт к мистике, к разброду в умах… к анархии!

— Ничуть! Моя теория, если следовать ей правильно, приведёт к невиданной всеобщей гармонии. Я докажу свои слова. Чем определяется закон в вашей системе?

Светящийся кончик сигары двигался в такт ответу.

— Всё лучшее, что разум скопил за многие годы, сформулировано в законах правды и морали. Эти законы, если им правильно следовать, обеспечивают мирное сосуществование отдельных личностей, разумное согласование их интересов. Безусловно, законы требуют от кого-то уступок и кому-то причиняют страдания, но в целом они обеспечивают наибольшее благополучие наибольшему числу людей.

— А мне плевать на ваше «наибольшее благополучие» — худосочный плод соглашательства, единственный положительный результат которого — интенсивное денежное обращение, достигаемое, однако, за счёт отказа от полнокровного существования.

— Ваше «полнокровное существование», если его не ограничивать, подавит всё более заурядные формы бытия ради удовлетворения собственного властолюбия. Ваше кредо на руку лишь сильному.

— Потому что сила — высшее проявление жизни, — сказал я. — Если вы верите, что жизнь, жизненная сила — это простое механическое движение атомов, то разве не чувствования индивидуума, не его воля — высшая форма жизни, и разве она не стоит тысяч маленьких безвольных жизней?